Смертность. Общее количество умерших. Оценки блокадников.

Точное количество жертв блокады не известно до сих пор. И вряд ли когда-нибудь может быть вычислено совершенно точно.

Причины разные. Многие смерти не регистрировались. Особенно это распространилось в тяжелых условиях зимы 1941-1942 года, когда зачастую не регистрировались смерти даже тех ленинградцев, которые имели живых родственников и соседей: у людей не было сил на то, чтобы довезти тело родного человека до кладбища или до места сбора трупов на соседей улице, откуда их забирали команды МПВО. Разумеется, что о стоянии в очередях для получения официальной бумаги речи уже не шло.

Множество ленинградцев умирали на улицах, в очередях, гибли при бомбежках. К тому времени, как мертвых находили, они уже были без части одежды: снимались шапки, платки, пальто, обувь-все, что могло понадобиться еще живым. Их карточки переходили в руки воров: профессиональных или же случайных прохожих, не справившихся с соблазном завладеть спасительной карточкой, «Ему все равно умирать, а мне пригодятся»⁴. (Необходимо отметить, что такая логика осуждалась большинством ленинградцев как преступная). С декабря, когда резко увеличилось число трупов на улицах, милиционеры, управхозы, коменданты, дворники, бойцы МПВО – те люди, которые должны были отвечать за уборку трупов, уже не справлялись с обязанностями вовремя, и трупы могли лежать неубранными по нескольку дней. Установлением личности умерших не занимались – это было бы роскошью, когда не хватало сил даже на то, чтобы сделать самое необходимое.

Должно было учитываться лишь количество убранных и привезенных на кладбище покойников. Чтобы поддержать ослабевших ленинградцев, выполнявших эту тяжелую, как морально, так и физически, работу, было приказано за каждую сотню уложенных и зарытых трупов дополнительно давать по 100 гр. хлеба и 50 гр. водки (или 100 гр. вина). Естественно (и не должно осуждаться), что данные бывали преувеличенными. За каждую сделанную сверх установленной нормы поездку шофёр и бригада грузчиков треста «Похоронное бюро» получали дополнительно 50 гр. водки и 100 гр. хлеба. Однако четкого контроля за их работой установлено не было⁵. К тому же учёт захоронений умерших воинов Красной Армии вёлся не редко вместе с захоронениями гражданского населения.

Сложность вычислений усугубляет тот факт, что неизвестно, каково было население города к началу блокады. К жертвам блокады надо отнести смертность ленинградцев и жителей других районов оказавшихся в блокадном городе, в эвакуации – на пунктах эвакуации, в пути, в местах прибытия.

Попытки посчитать общее количество умерших проводились на протяжении всей блокады. И уже тогда было понятно, что точного ответа на этот вопрос никто не даст. «К сожалению, в городе, - говорится в «Отчёте городского управления предприятий коммунального обслуживания о работе за год войны с июля 1941 г. по июнь 1942 г.». начальника УПКО ЛенГорСовета А.Д. Карпущенко ,- нет организации, которая могла бы назвать точную цифру умерших в городе людей за 1 декабря 1941 – по 1 июня 1942 года… Никто к таким размерам смертности и молниеносности её роста не только не был подготовлен, но никто и не мог мыслить о чём либо подобном.»

В 1943 году, весной, была создана Ленинградская Комиссия по установлению и расследованию преступлений и злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. К маю 1945 года работа Комиссии была закончена и был подписан общегородской акт Комиссии о числе погибшего в Ленинграде населения. В нём указано, что в Ленинграде во время блокады убито бомбами и артснарядами 16 747 человек и погибло от голода 632 253 человека (всего 649000)⁶. Долгое время авторы книг о Ленинграде пользовались данными этой комиссии⁷.

На Нюрнбергском процессе говорилось, что число умерших блокадников составляет 632 253 человека⁸.

Первыми, кто серьезно занялся вопросом статистики, были ученые В.М. Ковальчук и Г.Л. Соболев, в их статье «Ленинградский реквием», опубликованной в 1965 году, приводится вывод, что в Ленинграде в период блокады от голода умерло не менее 800 тысяч человек.

Позднее, в 1998 году в статье «Трагический цифры блокады» В.М. Ковальчук уменьшает количество погибших блокадников до 700 тысяч человек.

По подсчётам С.В. Бизева в его кандидатской диссертации в блокированном Ленинграде с учётом жертв мирного населения Пушкина, Петродворца погибло не менее 770 тысяч человек⁹.

В 2011 году Л.Л. Газиева доказала, что число умерших во время осады города можно увеличить до 933 71б человек¹⁰.

В книге памяти ««Блокада. 1941–1944. Ленинград» увековечены имена 629157 погибших в блокаду ленинградцев.

При всей невозможности точного определения количества жертв, усредненное число все равно сводится к 700-800 тысячам.

Для ленинградцев переломным месяцем стал октябрь, когда в отличие от сентября люди стали умирать не столько от бомбежек, сколько от голода.

В ноябре смертность резко увеличилась (с примерно 7 тысяч до 11тысяч)¹¹. В декабре смертность возросла почти в пять раз – до 53 тысяч¹². Больше всего людей погибло от голода с января по март 1942 года – в районе 100 тысяч человек в каждый из месяцев¹³.

***

Смерть сопровождала ленинградца повсюду. Можно сказать, она была самой реальной из всех явлений, окружавших человека в зиму 1941-1942 годов. Смерть была в квартире, в подъезде, дворе, улице, в магазине, столовой и на работе. От нее нельзя было скрыться никуда. Как писала в конце декабря девочка Клара Рахман: «Куда ни повернешь голову, куда ни посмотришь – гроб, гроб и гроб»¹⁴.

Не менее страшно описывает это состояние С. Лелюхина: «Ничего нельзя сделать, чтобы избавиться от петли, затягивающейся на шее. Некуда убежать, чтобы не видеть больше мёртвого города, не встречать людей, похожих на призраков, не натыкаться на мертвецов. Ничего изменить нельзя»¹⁵. В ноябре – мае 1941-1942 годов работающий ленинградец за редким исключением видел покойников каждый день.

Описания смертей начинают отображаться в дневниках уже с сентября – но это пока смерти знакомых, о них узнавали от людей, при встречах или по телефону. С конца октября, в начале ноября появляются повсеместные описания, что видели умерших на улице. Но в октябре для ленинградцев это пока еще это события. Они описываются подробно.

Меняется ситуация примерно с середины ноября, уже видно, как быстро начинает изменяться положение в Ленинграде – одна неделя «смертного времени» сильно отличалась как от последующей, так и от предыдущей.

Хорошей иллюстрацией могут служить две записи из дневника Е. Скрябиной, сделанные 3 и 15 ноября. Первая: «Почти каждый день сообщают, что умер тот или иной знакомый. В нашем доме уже умерло несколько человек». Здесь смерть ограничена личными знакомствами, своим двором. И проходит буквально 12 дней: «Смерть хозяйничает в городе. Люди умирают и умирают». Затем: «Смерть стала явлением, наблюдаемым на каждом шагу (…) Когда утром выходишь из дому, натыкаешься на трупы, лежащие в подворотне, на улице»¹⁶.

Похожие оценки находим и в других блокадных дневниках. Чем дальше, тем слова о жертвах блокады более общие: «Смертность увеличилась/смертность такая же/много трупов» и т.п.

Такие заметки прослеживаются до начала весны. Потом в жизни начали происходить изменения – потепление, увеличение пайка, и ленинградцам нужно было как-то отреагировать на эти изменения, сопоставить с тем большим количеством смертей, что они продолжали видеть вокруг.

В дневниках отмечают отдельно, что хоть есть стали сытнее, но смертность не уменьшается. Изголодавшиеся, ослабшие люди не могли восстановиться быстро. Напротив, с каждым днем человек становился все более неустойчивым, лишенным жизненных сил. Весной стали сламываться те, кто держал блокадный Ленинград на протяжении всего смертного времени. А в основном, это были женщины.

В марте, апреле отмечают, как явление новое: «На улицах начинают умирать женщины»¹⁷. Этого ждали и боялись. В дневнике Клары Рахман несколько записей подобного рода: «Говорят, что весной начнет умирать много женщин. Может быть я выдержу из-за того, что молодая, но мне не верится»¹⁸. В другой раз она пишет: «Может быть мы умрем? Ну и чорт с ним»¹⁹.

Истощение было уже не только физическим, но и душевным. Человек, переживший самое страшное время должен был ждать весны как спасения, но весны боялись – понимали, что когда снег начнет таять, город захлестнут эпидемии, а в то, что у людей хватит сил на то, чтобы убрать тысячи трупов, мусор, лед – верилось мало. И тем более удивительным представляется чистый Ленинград в описаниях блокадников уже в мае-июне 1942 года.

Май-июнь отметился резким снижением смертности. Она все же была достаточно высокой, примерно 53 тысячи умерших в мае и 34 тысячи в июне, но не так на виду. Если кто и падал на улицах, его быстро увозили. Лежащий труп воспринимался уже как событие. В июле смертность понизилась до 18 тысяч, в августе еще в два раза, а сентябре – до 6700 человек и к октябрю количество умерших ленинградцев дошло до уровня, на котором сохранилось до конца 1942 года – примерно 3500 человек в месяц²⁰.

***

Обычно люди видели отдельно лежащих покойников или по два-три человека. Видели лежащих на улице и увозимых родными на кладбище. В зависимости от дальности пути и месяца человек мог насчитать от единиц до нескольких десятков людей. Более масштабную картину смерти могли увидеть своими глазами, если оказывались у больниц и моргов (умершие в больнице и привезенные - подкинутые соседями или родными дожидались, пока грузовик МПВО погрузят и довезут на кладбище или в крематорий).

В феврале стали появляться «свалки» (термин из дневников), которые организовывались довольно спонтанно на улицах а чаще в более укрытых от чужих глаз пространствах - в подвалах, в прачечных. (К двум-трем трупам подкладывали еще - подкидывали соседи, не имевшие возможности хоронить всех умерших в их доме и квартире, родные, не добравшиеся до кладбища. Положить тело рядом с другими, такими же, было не то же самое, что просто бросить на улице, где попало. Таким образом, образовывались целые штабеля трупов, которые потом увозили в машинах команды МПВО. Разумеется, им было это намного легче, чем разыскивать вмерзшие в лед трупы по дворам и закоулкам.

Получилось, что нравственное стремление оставить умершего рядом с другими, хоть как-то организованно, упорядоченно оказалось полезно уже с технической точки зрения).

Могли видеть массовость смерти те, кто оказывался на кладбищах. Привыкшие к смертям и трупам, но в меньшем количестве, блокадники бывали поражены и устрашены, когда удостоверялись воочию, насколько большие масштабы приобрела смерть.

Однако до кладбища или до морга или больницы доходили не все. Маршруты пути старались минимизировать. Пространство жизни было сокращено по сравнению с довоенным. Как физическое, так и информационное. Связь работала плохо. Радио было далеко не у всех. Телефоны тоже.

Круг знакомых, разумеется, сужался: в условиях, когда даже у неработающих все время и силы уходили на стояние в очередях, старание согреться, вылечиться, отдохнуть, поспать, обеспечить минимальную гигиену, обустроить быт, похоронить родных – было не до гостей, а даже если и до них, то расстояния не всегда позволяли ослабевшему человеку просто физически - дойти.

Поэтому и знания о внешнем мире у человека были весьма скудны. Знали из сводок о больших событиях за пределами кольца, событиях общевоенных масштабов – взят Севастополь, контрнаступление под Москвой. О том, что делается на ближайшем фронте, как идет оборона Ленинграда (особенно в начале войны, когда Красная армия отступала) знали в основном по слухам. Об общем положении внутри города тоже судили лишь по собственным наблюдениям и по разговорам со знакомыми из других концов города, районов. Каких – либо статистики насчет количества жертв ленинградцам никто не давал.

Однако было стремление представить себе общую картину происходящего. Почти во всех дневниках это есть. Старались как-то обобщить свои наблюдения с тем, что слышали от других. Особенно это видно в тех дневниках, которые велись с целью рассказать кому-то о блокаде: родственнику за кольцом или потомкам.

В том числе, писали и об общем количестве погибших. В основном количество смертей по этим слухам были очень преувеличенными, иногда даже неправдоподобно. Но это сейчас нам они кажутся нереальными, когда мы знаем исход войны, знаем общее количество умерших и можем посчитать примерно, сколько приходилось на один день.

А тогда этим слухам верили: увидев сотню еле прикрытых брезентом трупов в кузове грузовика, зная, что еще три десятка таких же грузовиков ездит по городу, можно поверить в то, что за день умирает несколько тысяч.

Оценки есть более или менее реальные, но почти везде преувеличено в два раза. Самая точная цифра, как ни странно, была обнаружена мной в дневнике девочки - Клары Рахман. В самом конце декабря она писала о 3-4 тысячах в день, такой слух ходил по городу²¹. Это немного больше, чем могло умереть, если ориентироваться на современные научные исследования. За месяц до этого Е. Скрябина писала о такой же цифре, и это уже погрешность почти в два раза. Но Е. Скрябиной кажется, что это не преувеличение. Свою мысль она подтверждает собственными наблюдениями (и это повсеместно): « (…) город буквально завален трупами»²².

А. Семенова-Тянь-Шанская вспоминает разговор о десяти тысячах человек в день²³. Л. Заболотская сообщает, что в декабре был день, когда одних зарегистрированных смертей по городу было 22 тысячи. «И этот день ничем не отличался от предыдущих»²⁴. Даже если взять в расчет погрешности, связанные с подсчетом трупов на кладбищах и при перевозке, все равно видно, что цифра увеличена уже при пересказе.

Даже те, кто работал в органах власти не могли точно представить реальную картину. Например В. Житомирский, который работал в Смольном связистом и слышал разговоры уровня Жукова со Сталиным, пишет, что на первое апреля зарегистрировано 1 075 000 человек. «А сколько незарегистрированных? Я думаю, что за время блокады умерло не меньше полутора миллионов человек»²⁵. Еще через полмесяца: «Умерло, возможно, около 2-х миллионов человек. Я не знаю, сколько умерло, но я видел вокруг смерть»²⁶. Это преувеличение уже примерно в пять раз.

Человек, переживший на своем опыте такую трагедию, как зима 1941-1942 годов мог поверить даже настолько чудовищным данным. Ни в одном дневнике не было попыток оспаривать или хоть как-то не верить, сопротивляться и возмущаться этим гигантским цифрам. Однако общие тенденции смертности ленинградцы замечали очень точно. И старались объяснить причину увеличения или уменьшения смертности.