§ 3. “Свет невечерний”: меон и укон

Ментальное обеспечение трансрационального синтеза: предельная тотализация дополнительных предикатов. Понятия M– и L-статусов сущего. Меон и укон, их трансрациональность. Разъяснение “поправки на вечность”. Творение и эманация. Интуиции конечного и бесконечного у Булгакова. Трансрациональный синтез теодицеи. Два момента времени, редуктивный характер рациональных пророчеств, металогический характер времени. София как верхняя грань тварного мира. Софийная телесность. Отрицательно-нулевой статус укона.

Булгаков особенно оттеняет ментальную предельность антиномии абсолютного. Трансрациональный синтез в его представлении звучит на последнем пределе ментальной постижимости: “Это самораздвоение Абсолютного как абсолютно-относительного образует предельную антиномическую грань для мысли” (III, С.158). Коснёмся условий этой ментальной предельности более подробно.

Конструирование любого трансрационального синтеза начинается на вполне имманентной и рациональной почве. Сущее погружается в имманентное вместе со своими предикатами. Пусть сущее выражается в двух дополнительных предикатах Р₁ и Р₂, например, сущее-абсолютное – в абсолютном-ничто (Р₁) и абсолютном-всё (Р₂). Первоначально области предикации (модели) рядополагаются друг подле друга в некотором общем ментальном фоне, вполне обозримом рационально и непротиворечиво. В этом случае несовместимость предикатов условная, кажущаяся, трансрациональный синтез здесь слишком рационален и имманентен. Что нужно сделать, чтобы в самом деле сообщить ему транс-рациональность? Сознание субъекта всегда представлено некоторым экраном сознания, ментальным пространством, тотальностью ментального фона. Усиление “транс” начнётся по мере приближения полноты каждой из предикаций к тотальности текущего экрана сознания. Вначале предикаты будут ещё хорошо совместимы, затем начнутся трудности, невозможно будет охватить при полноте одной предикации-моды полноту другой. В этом случае синтез-сущее, лежащий по ту сторону предикаций, впервые начнёт приобретать свойства живой транс-рациональности. Но, по мере того как это начнёт происходить, субъекту уже всё труднее будет удерживать определенность такого синтеза. И этот процесс должен обладать предельностью, т.е. субъект должен быть в состоянии всё более и более сливать каждую предикацию с тотальностью экрана сознания. Проще говоря, трансрациональный синтез считается достижимым в пределе ментальной тотализации каждой из предикаций. Так как этот предел сознанию дан как таковой, т.е. на грани выразимости, то само сознание может для его выражения использовать только свойства стремящегося к нему ряда тотализаций каждой из предикаций. Эти ряды должны обладать сходимостью, как говорят математики. Подробнее мы коснёмся этого вопроса ниже (см. Приложения 5, 6 и 7). Совсем просто условия трансрационального синтеза можно сформулировать так: каждый предикат должен стать ментальной тотальностью. Т.о. этот синтез начинается при имманентизации предикатов, затем, за счёт ментальной тотализации, каждый из предикатов становится трансцендентным (рис. 27).

В этом случае синтез-сущее считается трансрациональным. Он становится практически невыразимым и может быть только сымитирован в сознании в виде особенно напряжённой, предельной терминологии, которую мы повсеместно можем найти у Булгакова.

Итак, видно, что основную роль в трансрациональном синтезе играет ментальная тотализация каждой предикации-моды. Именно это, по словам Булгакова, “образует предельную антиномическую грань для мысли”, т.к. несовместимость (антиномичность) предельно велика при максимально несовместимом отношении предикатов, достигаемом при ментальной тотализации каждого из них. “Сначала должна раскрыться пропасть, отделяющая два мира, и только затем ... можно перекинуть мост между ними”, – вспоминаются слова Трубецкого, также направленные против имманентизма Соловьева. Последователи Соловьева настойчиво подчеркивают необходимость усиления несовместимости дополнительных предикаций сущего, и только при этих условиях необходимо “перекидывать мост” между ними, т.е. мыслить синтез в немыслимом, сверх-мыслимом положении. “Здесь приличествует лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся тайной” (III, С.158). Мотив ментальной предельности настойчиво повторяется, Флоренский и Франк доводят его до сообщения антиномической природы самому сущему (см. ниже). Чтобы зафиксировать эту тенденцию, будем употреблять следующую терминологию. В двух позициях трансрационального синтеза – имманентной и трансцендентной (см. рис.27) мы видим возможность двух статусов (положений) предикаций-мод: предикаты могут быть локализованы (имманентная позиция) в рамках некоторого экрана сознания, выступать как его собственные части – в этом случае мы будем говорить, что предикаты (моды) даны как М-статус сущего (М – от mediana); и предикаты могут быть тотализованы в экране сознания, совпадать с ним или даже выходить за его границы – в этом случае мы будем говорить, что предикаты (моды) даны как L-статус сущего (L – от limit).

Трансрациональный синтез требует перевода предикатов сущего в L-статус, хотя начаться рассмотрение его может с их рядополагания в М-статусе.

Отметим наконец близость идей ментальной тотальности и гипостазирования начала: сказать, что предикат (начало) находится в L-статусе – это то же, что и предположить подчинение ему всех иных начал (см. “Критику отвлеченных начал”). В том числе, в собственной модели предикат дан в L-статусе, точно совпадая с тотальностью экрана сознания.

Во втором отделе, который озаглавлен “Мир”, Булгаков переносит своё исследование в область второго абсолютного и традиции катафатического богословия. Основа мира, тварности, – абсолютное как отрицание-возможность бытия, меон. В меоне есть две грани – нижняя и верхняя. Нижняя грань меона – абсолютное небытие, передаваемое Булгаковым третьим отрицанием бытия, как   (укон). Это своего рода ноль бытия, постижимый умом лишь косвенно, через “незаконнорожденное суждение”,    , по Платону (“Тимей”, 52b). Заметим, что эта конструкция также требует привлечение идей трансрационального синтеза. В одной модели укон есть некоторая ненулевая величина, в другой его нет вообще (вспомним условия недостатка самобытия materia prima у Соловьева, связанные с её модами в моделях М1 и М2 и доминированием модели М1 для абсолютного субъекта). Перевод этих мод в L-статус сообщает уконическому синтезу трансрациональный характер, специфика которого состоит в “пустоте” одной из мод, в итоге синтез (модус) образуется как некоторое “разряжённое” сущее, “полупустое”, не способное к фиксации не просто в силу своей металогичности, но из-за “гипологичности”.

Акт творения мира – это непостижимый в мысли переход от укона к меону. Здесь мы имеем дело с трансрациональным действием (актом), а не состоянием. При трансрационализации действия в L-статус переводятся отдельные этапы действия, после своего первоначального положения в М-статусе. Вообще, именно имманентная позиция всех металогических состояний (и актов) позволяет вначале вполне рационально рассуждать о них. Но затем нужно делать “поправку на вечность”, которая как раз и выражается в L-статуировании всех предикатов-мод. Соловьевские поправки кажутся слишком слабыми многим его последователям, они пытаются усилить их более напряжённой терминологией и более “экзистенциальными” моделями логики всеединства.

Укон в наибольшей мере противостоит абсолютному, отрицая его не только ослаблением в степенях, но и инверсией. Укон – это ад, культ ничто, царство нигилизма. Он существует “только за счёт положительных сил бытия, онтологическим хищением” (III, С. 165). Укон – это начало грехопадения, ниже которого уже падать некуда. Меон (начало творения) ближе к природе Бога, чем укон, и только последний может обеспечить небывалую непостижимость акта творения, в то время как творение из меона было бы слишком имманентным и напоминало бы скорее эманацию, чем творение ex nihilo. Заметим, что творение и эманация – две дополнительные предикации трансрационального акта рождения мира Богом. Эманируя мир, Бог ослабляет себя в степенях, и поток рождения здесь непрерывен, развёртывается как количества внутри одного сущего (позиция П1). Творя мир из ничего, Бог прежде допускает к бытию это ничто (укон) как именно ничто, противополагая его себе (П2). В эманации рождение мира идёт сверху вниз, ослабляясь в степенях, в творении – снизу вверх, скачком из небытия в бытие, из ничто в нечто.

Булгаков неоднократно привлекает для иллюстрации трансрационального синтеза в абсолютном идеи конечного и бесконечного (см.III, С.132 – примечание, С.171). Конечное (с) и бесконечное () даны в двух отношениях: в одном из них конечное есть вполне определённая величина, данная положительно, рядом с бесконечностью (позиция П2), в другом отношении конечное обнуляется, исчезает – таково сложение конечного с бесконечным (с +  = ) и деление конечности на бесконечность (с /  = 0) – это позиция П1. При такой логической метафоре идея проекций-мод присутствует, но как-то неявно, не столь ясно Булгаков её выговаривает, как Соловьев. Хотя общая идеология трансрационального синтеза присуща конечно всем представителям философии всеединства. Тот же Булгаков пишет о рационализме, что в нём “допускается только альтернативное или – или, где голос религиозного сознания властно говорит: и – и. Бог есть и абсолютное, и Творец мира, – и сверхбытийное Сущее, и Бог как основа всяческого бытия. В центральном догмате христианства о соединении во Христе двух природ, Божеской и тварночеловеческой, нераздельно и неслиянно, эта мысль получает откровенно антиномическую и при этом боговдохновенную формулу” (III, С.171).

“Лукавство разума” проявляется в этом случае в подмене антиномии диалектическим противоречием: антитетика переходит в диалектику, L-статус в М-статус.

Касаясь проблем теодицеи, Булгаков отмечает неоднозначный характер тварной свободы: “... свобода твари существенно связана с ущербностью её бытия. Поскольку мир бытийными корнями своими погружен в Бога, он чужд свободы и связанных с нею разных возможностей, случайности и неверности (П1 – В.М.); но поскольку он тварен и погружен в ничто, он стоит под двусмысленным знаком категории возможности, выбора многообразия... (П2 – В.М.). Мир не может вовсе не удаться, иначе говоря, тварный меон не может разложиться обратно в укон... (П1– В.М.), однако в силу свободы своей мир может задерживаться в состоянии меональности, не достигая высшей степени бытия (П2 – В.М.)” (III, С. 180). Вот так, в периодических пульсациях от одной дополнительной предикации к другой, вводя затем символы смешанных состояний, делая “поправки на вечность”, можно в “гнозисе” обрисовать контуры трансрациональных синтезов.

Смешанное состояние дополнительных позиций в эволюции мира, прописываемое Булгаковым, таково: в конце концов мир не может не удаться, но в любой момент времени до этого он может задерживаться в своей нераскрытости. Возможность грехопадения добавляет сюда ещё и способность движения вспять. Если мир в конце всё же удастся, то каково бы не было блуждание эволюции до этого, всё же в итоге вся часть шкалы совершенств до абсолютной полноты в конце веков будет заполнена. И если мир всё же никогда не упадёт в укон, то будет и некоторая нижняя граница степеней абсолютного, дальше которой бытие не скатится (рис. 28).

Заметим, что в этом случае время не будет полностью совпадать с вечностью, что отмечает и Булгаков. Вечность представлена шкалой совершенств, и она совпадает с временем в позиции монизма (П1). Позиция свободы (П2) открывает уконическую составляющую времени, дающую возможность длить бытие в сторону, противоположную приросту абсолютного, либо при одних и тех же его степенях (задержка развития). Природа мирового времени тоже оказывается трансрациональной.

Свобода твари абсолютна в редукции к позиции П2 (дуализм), в самом синтезе эта свобода остаётся, но ограничивается только рамками распоряжения бытием, но не его созданием. Отвержение этого и претензия на создание бытия самим бытием (самосотворение) лежит в основе сатанизма. Сатанизм не только хочет свести полноту синтеза к равноправию бытия и небытия (П2), но и затем превратить его в монизм чистого небытия, вывернув наизнанку истинный монизм абсолютного в П1. Заметим, что само желание этого хотеть обнаруживает удалённость от укона, и

подпитку от истинного монизма (т.к. абсолютно это желать нельзя, для того нет основы в бытии). С приближением к укону исчезнут основы даже подобного желания (воли), что очевидно и гарантирует от скатывания бытия в укон. Принцип Люцифера обладает здесь приоритетом, способностью ближе всего приблизиться к укону, сохранив уконическую волю.

И всё же вечность просвечивает в любом моменте времени, и Бог сотворит миру всегда. Булгаков отмечает отличие Божией необходимости от природы закона. Закон – понятие гетерономное, предполагающее воздействие на волю извне, со стороны иного. В чистоте позиции П1 нет иного, кроме Божественной воли, нет её как закона (Соловьев сравнивал подобного рода необходимость с обязанностью жить, любить и быть счастливым). Итоговое преобладание Божественной воли в эволюции Булгаков выражает как абсолютную находчивость этой воли, т.е. способность максимально использовать во Благо любое сложившееся положение дел. Вечная составляющая времени (Божественная воля) гибка и уступчива по отношению к тварной свободе, она умеет ждать, одновременно избегая бесполезной медлительности.

Как и в мировом времени, в истории тоже два плана: ноуменальный (П1) и феноменальный (П2). В первом плане (где личности, как можно догадаться, представлены своим ноуменальным характером) история предопределена, и именно на этом плане основаны пророчества. Отсюда ясно, что пророчества либо будут редукциями общего хода истории (так как пророчество – это выражение одной из дополнительных предикаций антиномической природы исторического времени, позиции П1), если они соединятся с однозначным и рациональным своим выражением, либо должны будут удерживать статус своей неполноты и неопределённости в составе трансрационального синтеза исторического времени. Отсюда связь истинных пророчеств с символичностью и неоднозначностью.

Итак, в характере мирового времени тоже заложена необходимая антиномия, L-противоречие. Оно основано на дополнительности свободы и необходимости. В итоге получается какая-то свобода с акцентом на необходимость. Здесь возможно, как кажется, не одно частное решение для подобного рода процесса. Например, это может быть набор узловых событий, которые нельзя обойти, и множество траекторий, которые их соединяют (как у О. Генри в “Дорогах судьбы, которые мы выбираем”), либо вариант задержек и откатов, сквозь которые всё же всё более и более пробивает себе дорогу движение вперёд, как у Булгакова. В любом случае мы должны помнить о металогическом характере времени и ограниченности всех рациональных его разрешений. Часто мы в состоянии предложить, самое большее, только “полные наборы” непротиворечивых предикаций, на которые может быть разложен трансрациональный синтез вечности и свободы в едином Времени.

Нижняя грань тварного мира – абсолютное небытие, укон. Верхняя грань – София: “... поставляя рядом с Собой мир вне-Божественный, Божество тем самым полагает между Собою и миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию своему находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама не есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое... Ангелом твари и Началом путей Божиих является св. София” (III, С.186). София – это мир высших пределов тварного бытия, идей-первообразов Платона. Она проявляется в связности, законосообразности, гармоничности и красоте. Все существа имеют в Софии свои первообразы, и здесь (см. III, С.200) Булгаков критикует ипостасные тенденции Трубецкого.

Софии небесной соответствует София земная, софийная материя (меон), которая возникает в акте творения из укона скачком, как начало творения. Но этим завершается только первое творение, общее. Частное творение – оформление и дифференциация софийной материи (матери-земли) в течении шести дней творения. Есть ещё и “пустая”, “платоновская” материя – как “укон, превращающийся в меон творения” (III, С,206).

Софийная материя в Эросе любит Софию небесную, жаждет её и возвышается к ней.

Булгаков отличает телесность от материальности. Телесность присуща и идеям, т.к. она основа красоты – идеи в её ощутительности. Начало телесности – чувственность, ощутительность и реальность. Христианство, по мнению о.Сергия, – единственная мировая религия, которая ценит телесность как положительное начало и верит в её преображение через воскресение плоти.

Идеальная телесность выше пространства и времени – здесь мы чувствуем отголосок соловьевских и вообще гностических идей о пространстве и времени как результате грехопадения.

Тело – это умопостигаемая материя, проникающая в саму Софию, в виде софийной телесности. Выражение этих идей Булгаков находит в учении Платона о двух материях: меональной материи-земле и материи как основе нуса, Софии. Влечением софийной материи к Софии выражается любовь Софии, – и вообще умопостигаемых идей, к самим себе как проявление высшего Эроса – основы истинного искусства. Намёк на софийную (высшую) телесность в нашей жизни Булгаков находит в свойстве незаметности совершенного тела, его слиянности с духом. Телесность не предопределена в противопоставлении к духу, такова лишь непросветлённая её “модальность”, плоть. В софийной телесности отдельные тела проницают друг друга, исчезает внешний характер пространства и времени. Только земная София (меон) обладает началом становления, пределом его являются равно и София и софийная телесность.

Итак, Булгаков достаточно тонко дифференцирует второе абсолютное; символически систему описанных понятий мы иллюстрируем на рис. 29.

Булгаков склоняется к тому, чтобы в Софии земной видеть телесность, а не материальность. При такой трактовке материальность вообще впервые обнаруживает себя не в творении, а в грехопадении, как материя-плоть.

Заметим, что в позиции П1 (монизм) всё бытие – это лишь степени абсолютного от абсолютного бытия до абсолютного небытия. Здесь укон выступает как ноль бытия. В позиции П2 (дуализм) укон приобретает роль отрицательного начала, способного “повернуть” на себя бытие и отвести его от положительного направления абсолютного. В этом случае появляется промежуточный ноль бытия, который и можно трактовать как второе начало – начало творения (меон).