2. Философско-эстетические взгляды и поэзия н. Минского.

Русский символизм. Н. М. Минский (1855 – 1937) – старейшина русского символизма. П. П. Перцев оставил мемуары о литературной эпохе 90-х годов, писал яркие строчки и Минском: «Быть основателем не выгодно, всё достаётся поздним, а начинателям тяжелее, они терпят равнодушие публики. Начинающий не может дать итогов, а после его забывают среди новых». Минский – псевдоним, настоящее имя Виленкин, родился в 1855 году, учился в Петербургском университете, служил присяжным, работал в банке, наружность его была прозаической, если не комической. Минский прожил долгую жизнь, умер в Париже в 1937 году. Эволюция его взглядов – иллюстрация к переменам, происходившим в русской культуре того времени. Он разделял взгляды народников и был настроен даже революционно, его стихи были уничтожены цензурой, а Минский получил репутацию продолжателей Некрасова. Но потом он отрёкся от гражданских идей, о переменах своих позиций сообщил в статье «Старинный спор»: искусство создаёт собственную природу, поэт должен воплотить собственный мир, должен быть верен самому себе. Это воспринято как проповедь крайнего индивидуализма. Следующее программное произведение было воспринято ещё хуже: «При свете совести», 90-й год. М снова отказывался от того, что искусство должно служить общественной и гражданской пользе, но здесь появилась ещё одна новая позитивная программа, которая воспринялась современниками ещё хуже. Не было чёткости мысли. Но книга значима для эпохи. Хотя мир страшно стремится к абсолюту, в самом мире нет ничего абсолютного, а значит – абсолют существует вне мира. М. доказывал абсолют вне мира в природе пространства, есть бесконечно великое и бесконечно малое, и до них мы не можем дойти. Получается, что и того, и того не существует. Эти несуществующие абсолютные начала он назвал «меонами» - от греч.несуществующее. М. приводит их к другим понятиям, времени, вечность – мгновение. В нашем мире мы не можем оказаться ни в вечности, ни в самом крошечном пространстве. Также мы не можем добраться ни до первой причины, ни до конечной цели. Затем Минский берет каждую пару противоположностей и обнаруживает в них один общий признак. Бесконечно больше и малое сливаются в понятие о едином теле, которое неизмеримо, неограниченно и неделимо, оно не допустило бы рядом с собой никаких других тел в мире. Значит существование такого тела, которое было бы одновременно самым большим и малым, показало бы то, что мир не существует. То же самое со временем. Минский приходит к выводу, что всё абсолютное должно было пожертвовать своим бытием для того, чтобы наш ограниченный, смертный, пребывающий во времени мир мог быть в бытие. Это Минский называл святыней, которая принесла себя в небытие, а мир должен ответить на эту жертву – познать меоны, понять то, что всякое бытие стремится ко всякому небытию, это стремление к несуществующему и есть высшая цель. В идеях М. отголоски идей Ш. Для М. область небытия как мистического является областью желанного, он желал небытия. Цель: самоотрицание через познание божества. Соприкоснуться с этими меонами мы можем через произведения искусства. М. был не только теоретиком, но и поэтом. В своём стихотворении «Как сон пройдут дела и помыслы людей…», писал о том, что всё подвергнется смерти и тлену, а бессмертие доступно лишь тому, кто постигнет мир небытия. Идеи М. были встречены со смущение, недоверием и смехом. Материалисты подвергли отрицанию трёхмерный мир, отрицали духовное измерение мира, а М. сказал, что и этого трёхмерного бытия тоже не существует. Оказалось отвергнуто и отрицаемо всё! И когда культура достигла дна отрицания, началось формирование нового культурного пространства, началась отстраиваться новая духовная сфера – символизм. В стихах Минского проходят все темы, которые будет отражать в дальнейшем русский символизм – тема смерти, перехода в небытие. Пока поэт жив, он принадлежит этому трёхмерному миру, но вся его жизнь в ожидании того, когда он умрёт и будет жить в небытие. Образы небесной дали, прощального заката, которые вот-вот исчезнут.

Перед зарею

Приближается утро, по еще ночь.

(Исайя, гл. 21,12)

Не тревожься, недремлющий друг,

Если стало темнее вокруг,

Если гаснет звезда за звездою,

Если скрылась луна в облаках

И клубятся туманы в лугах.

Это стало темней — пред зарею...

Не пугайся, неопытный брат,

Что из нор своих гады спешат

Завладеть беззащитной землею,

Что бегут пауки, что, шипя,

На болоте проснулась змея:

Это гады бегут — пред зарею...

Не грусти, что во мраке ночном

Люди мертвым покоятся сном,

Что в безмолвии слышны порою

Только глупый напев петухов

Или злое ворчание псов -

Это — сон, это — лай пред зарею...

Мой демон

Нет, никогда с тех пор, как мрачные созданья

Сомнений и тоски тревожат дух людей

Гордыней гневною иль смехом отрицанья,

Или отравою страстей, -

С тех пор, как мудрый Змий из праха показался,

Чтоб демоном взлететь к надзвездной вышине, -

Доныне никому он в мире не являлся

Столь мощным, страшным, злым, как мне...

Мой демон страшен тем, что пламенной печати

Злорадства и вражды не выжжено на нем,

Что небу он не шлет угроз и проклятий

И не глумится над добром.

Мой демон страшен тем, что, правду отрицая,

Он высшей правды ждет страстней, чем серафим

Мой демон страшен тем, что, душу искушая,

Уму он кажется святым.

Приветна речь его и кроток взор лучистый,

Его хулы звучат печалью неземной.

Когда ж его прогнать хочу молитвой чистой.

Он вместе молится со мной...

Дума

Отрады нет ни в чем. Стрелою мчатся годы,

Толпою медленной мгновения текут.

Как прежде, в рай земной нас больше не влекут

Ни солнце знания, ни зарево свободы.

О, кто поймет болезнь, сразившую наш век?

Та связь незримая, которой человек

Был связан с вечностью и связан со вселенной,

Увы, порвалась вдруг! Тот светоч сокровенный,

Что глубоко в душе мерцал на самом дне, —

Как называть его: неведеньем иль верой? —

Померк, и мечемся мы все, как в тяжком сне,

И стала жизнь обманчивой химерой.

Отрады нет ни в чем — ни в грезах детских лет,

Ни в скорби призрачной, ни в мимолетном счастье.

Дает ли юноша в любви святой обет,

Не верь: как зимний вихрь, бесплодны наши страсти.

Твердит ли гражданин о жертвах и борьбе,

Не верь — и знай, что он не верит сам себе!

Бороться — для чего? Чтоб труженик злосчастный

По терниям прошел к вершине наших благ

И водрузил на ней печали нашей стяг

Иль знамя ненависти страстной!

Любить людей — за что? Любить слепцов, как я,

Случайных узников в случайном этом мире,

Попутчиков за цепью бытия,

Соперников на ненавистном пире...

И стоит ли любить, и можно ли скорбеть,

Когда любовь и скорбь и всё — лишь сон бесцельный?

О, страсти низкие! Сомнений яд смертельный!

Вопросы горькие! Противоречий сеть,

Хаос вокруг меня! Над бездною глубокой

Последний гаснет луч. Плывет, густеет мрак.

Нет, не поток любви или добра иссяк —

Иссякли родники, питавшие потоки!

Добро и зло слились. Опять хаос царит,

Но Божий дух над ним, как прежде, не парит...

«Не месяц за его печаль и простоту…»

Не месяц за его печаль и красоту,

Не солнце за его порфиру золотую,

Я полюбил падучую звезду,

Я полюбил небес изгнанницу больную.

Среди надменных звезд, сверкавших без числа,

Горевших, как венцы, струившихся, как реки,

Она слезой по небу потекла,

И в этот миг ее я полюбил навеки.

О, жаркая слеза полуночи немой,

Упавшая на грудь холодного эфира, -

Куда, куда, об'ята вечной тьмой,

Ты, одинокая, летишь пустыней мира?

Мой Гений плачущий, прикованный к земле,

Тебе во след глядит с молитвой сокровенной:

О, если б и ему блеснуть во мгле

И жаркою слезой упасть на грудь вселенной!

«Как сон, пройдут дела и помыслы людей...»

Как сон, пройдут дела и помыслы людей. Забудется герой, истлеет мавзолей. ‎И вместе в общий прах сольются. И мудрость, и любовь, и знанья, и права, Как с аспидной доски ненужные слова, ‎Рукой неведомой сотрутся. И уж не те слова под тою же рукой — Далёко от земли, застывшей и немой, — ‎Возникнут вновь загадкой бледной. И снова свет блеснёт, чтоб стать добычей тьмы, И кто-то будет жить не так, как жили мы, ‎Но так, как мы, умрёт бесследно. И невозможно нам предвидеть и понять, В какие формы Дух оденется опять, ‎В каких созданьях воплотится. Быть может, из всего, что будит в нас любовь, На той звезде ничто не повторится вновь… ‎Но есть одно, что повторится. Лишь то, что мы теперь считаем праздным сном — Тоска неясная о чём-то неземном, ‎Куда-то смутные стремленья, Вражда к тому, что есть, предчувствий робкий свет И жажда жгучая святынь, которых нет, — ‎Одно лишь это чуждо тленья. В каких бы образах и где бы средь миров Ни вспыхнул мысли свет, как луч средь облаков, ‎Какие б существа ни жили, — Но будут рваться вдаль они, подобно нам, Из праха своего к несбыточным мечтам, ‎Грустя душой, как мы грустили. И потому не тот бессмертен на земле, Кто превзошёл других в добре или во зле, ‎Кто славы хрупкие скрижали Наполнил повестью, бесцельною, как сон, Пред кем толпы людей — такой же прах, как он, — ‎Благоговели иль дрожали, — Но всех бессмертней тот, кому сквозь прах земли Какой-то новый мир мерещился вдали — ‎Несуществующий и вечный, Кто цели неземной так жаждал и страдал, Что силой жажды сам мираж себе создал ‎Среди пустыни бесконечной.

Вечерняя песня

На том берегу наше солнце зайдёт,

Устав по лазури чертить огневую дугу.

И крыльев бесследных смирится полёт

На том берегу.

На том берегу отдыхают равно

Цветок нерасцветший и тот, что завял на лугу.

Всему, что вне жизни, бессмертье дано

На том берегу.

На том берегу только духи живут,

А тело от зависти плачет, подобно врагу,

Почуяв, что дух обретает приют

На том берегу.

На том берегу кто мечтою живёт,

С улыбкой покинет всё то, что я здесь берегу.

Что смертью зовём, он рожденьем зовёт

На том берегу.

На том берегу отдохну я вполне,

Но здесь я томлюсь и страданий унять не могу,

И внемлю, смущённый, большой тишине

На том берегу.

Два пути

Нет двух путей добра и зла,

Есть два пути добра.

Меня свобода привела

К распутью в час утра.

И так сказала: "Две тропы,

Две правды, два добра.

Их выбор - мука для толпы,

Для мудреца - игра.

То, что доныне средь людей

Грехом и злом слывет,

Есть лишь начало двух путей,

Их первый поворот.

Сулит единство бытия

Путь шумной суеты.

Другой безмолвен путь, суля

Единство пустоты.

Сулят и лгут, и к той же мгле

Приводят гробовой.

Ты - призрак бога на земле,

Бог - призрак в небе твой.

Проклятье в том, что не дано

Единого пути.

Блаженство в том, что всё равно,

Каким путем идти.

Беспечно, как в прогулки час,

Ступай тем иль другим,

С людьми волнуясь и трудясь,

В душе невозмутим.

Их счастье счастьем отрицай,

Любовью жги любовь.

В душе меня лишь созерцай,

Лишь мне дары готовь.

Моей улыбкой мир согрей.

Поведай всем, о чем

С тобою первым из людей

Шепталась я вдвоем.

Скажи: я светоч им зажгла,

Неведомый вчера.

Нет двух путей добра и зла.

Есть два пути добра".

Литературная жизнь серебряного века была общественной. Лит. кружки, лит. собрания. Общий важный фактор той жизни – литературные журналы, вокруг которых объединялись люди близких взглядов.