Первое свидание

Миле Короленко

Детство кончалось... В детстве все было другим. Ярче было солнце, сильнее пахли поля, громче гремел гром, обильнее дожди и выше трава, и шире сердце, острее горе...

К. Паустовский

Когда я еще не задумывалась о жизни, в девятом классе, нас объединили с мужской школой. Я быстро обрезала свои плохо растущие косички, повязала голову красной лентой и уже на третий день после этого на соревнованиях по снарядной гимнастике, которой я усердно занималась, подошел ко мне мальчик из 9-го «Б» — самый (по общему мнению даже десятиклассниц, уныло продолжающих учиться в «женском монастыре») красивый, Толя. Тогда только отшумел на экранах аргентинский фильм «Возраст любви». Нам, послевоенным, неизбалованным впечатлениями, он казался таким прекрасным. Я бы и сейчас, наверное, с замиранием сердца посмотрела бы его. Все мы десятки раз бегали в кинотеатр «Художественный» — самый уютный, близкий, «домашний» кинотеатр. Все мы были влюблены в несравненную Лолиту Торес, распевали ее песенки, но, конечно, и главный герой своими трагическими глазами задел наши сердца. А Толя был жутко на него похож, только белобрысенький и голубоглазый. Но похож, и даже очень. Естественно, что все про это говорили. Я же была худа еще и нескладна, как циркуль, и совсем еще «не вошла в пору», как некоторые мои подружки.

И вот на соревнованиях Толя подошел ко мне и сказал: «Пойдем на Гоголевский. Я подожду тебя у ворот». Сказал при всех, не стесняясь. Видимо, был уверен, что соглашусь. Да разве могла я не согласиться? Я слегка «обалдела». Толя! Первый красавец школы! Лихорадочно собирала свой чемоданчик, сунула его не менее обалдевшей верной подруге Миле и, забыв, что меня обязательно завтра спросят по физике — уже две грозные точки стояли в журнале рядом с моей фамилией, — пулей выскочила на школьный двор. Толя ждал у ворот. Был он прекрасен — в белой иностранной курточке, с блондинистыми волосами и серо-голубыми трагическими глазами. Мы побрели к Гоголю, но, не дойдя до него, свернули к улице Горького. Толя вдохновенно рассказывал что-то о своем любимом волейболе. Я шла рядом и робко молчала — так оробела рядом с красавчиком Толей. Мне все хотелось причесать растрепанные после гимнастики волосы, но рядом с Толей это было невозможно, да и расческа осталась в чемоданчике; и еще я очень стеснялась своей школьной формы, из которой порядком выросла и которая была мне жутко тесна, хоть и была я отчаянно худа, но уже было видно, что форма тесна. А Толя казался совсем юношей...

Вдруг вижу: навстречу нам, взявшись за руки, двигаются два наших учителя по физике, недавно поженившиеся, — случай беспрецедентный в школе. Физик из десятых классов и наша грозная физичка Тамара. Страх у меня был перед ней жуткий. Физику я не понимала, да и не особо старалась, перебивалась с двойки на тройку. Каждый вызов к доске, каждая контрольная — были испытанием. Тамара с серыми холодноватыми глазами, вся какая-то ледяная, отшибала у меня последнюю память. Даже если я и знала урок, толково и внятно рассказать не могла — больше тройки я никогда по физике не получала.

Так вот, идем мы с Толей, а навстречу — Тамара со своим Сергеем Петровичем. До сих пор помню ее взгляд, обращенный ко мне, — тут и удивление, и презрение с насмешкой, и множество других неприятных для меня ощущений — так мне тогда казалось. А Толя? Толя независимо, даже как-то элегантно поклонился обоим, да еще демонстративно вдруг взял меня под руку, от чего я уж совсем оцепенела.

Еще несколько минут в тумане, на ватных ногах тащилась я рядом с ним, меня уже не занимала Толина речь, не занимало, что идущие навстречу девочки заинтересованно поглядывают на моего спутника, — душа наполнялась ужасом. Чувствовала, что кара неминуема. До улицы Горького мы не дошли. Пробормотав что-то, вырвав руку из Толиной руки, бросилась домой. Почти до утра сидела над ненавистной физикой, поливая учебник слезами. Решала нудные задачи.

Все произошло, как я и предполагала. Тамара еще с порога метнула на меня взгляд. Для приличия склонилась над журналом и в грозовой тишине вызвала меня к доске. Плохо помню, как очутилась у доски, стучало сердце, шумело в ушах, последнее, что увидела, — Милкин сочувствующий взгляд. Но когда начала отвечать, стараясь не смотреть на Тамару (все равно отчетливо ничего не видела), почувствовала какое-то приятное онемение. Все само собой легко лилось из меня: тараторила заданный урок, решала задачку, ответила на вопросы. Когда остановилась, наконец взглянула на физичку и увидела ее какой-то новый для меня человеческий взгляд и руку, выводящую четверку. Мила потом возмущалась, что не пятерку. Душа моя ликовала. Постепенно исчез страх перед Тамарой, да и она как-то с тех пор ко мне потеплела немного, но больше четверки все равно не ставила, видимо, по инерции.

А через четыре года мы встретились в родовой палате. Обе рожали. Около Тамары, которой было далеко за тридцать, хлопотали врачи — была она «старая первородящая». Она отчаянно кричала, сильнее меня. Потом ее куда-то увезли. И я осталась мучиться одна; мучилась тоже здорово, так как была слишком «молодая первородящая».

А роды принимала у нас Алла, тоже из нашей школы, работающая там акушеркой после училища.

Красавчик Толя больше ко мне не подходил, не звал меня гулять на Гоголевский и даже не здоровался — видимо, сильно был оскорблен.

Я же не очень горевала — что-то преломилось во мне тогда: видимо, душа тихонечко взрослела.

Марк Бурно