7. 7. 3. Занятие «Характер Сергея Есенина и характер Ярослава Гашека»

Цель: видение синтонного и ювенильного характеров через особенности собственного характера.

Сергей Есенин родился 4 октября 1895 г.

Анатолий Мариенгоф: «Обычно любят за любовь. Есенин никого не любил, и все любили Есенина».

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

<…>

Из воспоминаний Александра Воронского: «Внешний вид Есенина производил необычайное и непривычное впечатление. Отметилось: правильное, с мягким овалом, простое и тихое его лицо освещалось спокойными, но твердыми голубыми глазами, а волосы невольно заставляли вспоминать о нашем поле, о соломе и ржи. Но они были завиты, а на щеках слишком открыто был наложен, как я потом убедился, обильный слой белил, веки же припухли, бирюза глаз была замутнена и оправа их сомнительна. Образ сразу раздвоился — сквозь фатоватую внешность городского уличного повесы и фланера проступал простой, задумчивый, склонный к печали и грусти, хорошо знакомый облик русского человека средней нашей полосы. Тогда же запомнилась его улыбка. Он то и дело улыбался. Улыбка его была мягкая, блуждающая, неопределенная, «лунная».

Казался он вежливым, смиренным, спокойным, рассудительным и проникновенно тихим. Говорил Есенин мало, больше слушал и соглашался.

От первого знакомства осталось удивление: о нетрезвых выходках и скандалах Есенина уже тогда наслышаны были много. И представлялось непонятным и неправдоподобным, как мог не только буйствовать и скандалить, но и сказать какое-то неприветливое, жесткое слово этот обходительный, скромный и почти застенчивый человек!»

Софья Виноградская в книге «Как жил Есенин» вспоминает, что Есенин «внешне жил странно, не по-обычному. Шумно, неспокойно. Вокруг него постоянно галдела ватага людей, среди которых он быт самым шумным, самым галдящим. Там, где он бывал, все жило им.

Все у него получалось в один миг. Надумает поездки, и через час или день поезд мчит его в деревню, на север или на юг, на запад или на восток. Станут его отговаривать от поездки, доказывать ее ненужность, а он: «Да нет, да знаете, ведь мне очень нужно поехать, да, да! Нужно! Понимаете, нужно!»

Слова «да, да» и «нужно» фигурировали в его разговоре часто, как будто он ими себя, а не другого хотел убедить.

Беседовать с Есениным можно было без конца. Он был интересен в своих разговорах, но в политических спорах был полон подчас детской наивности, удивительно милого непонимания самых элементарных в политике вещей».

Дмитрий Фурманов пишет, что «разговоров теоретических он не любил, он их избегал, он их чуть стыдился, потому что очень-очень многого не знал, а болтать с потолка не любил. Но иной раз он вступался в спор по какому-нибудь большому политическому вопросу. О, тогда лицо его пыталось скроиться в серьезную гримасу, но гримаса только портила невинное, не тронутое большими вопросами борьбы лицо его».

С. Виноградская вспоминает, что Есенин очень любил песни, пляску и гармонь. «Всех парней, которые в воскресный вечер наигрывали на гармошке у подворотни, он таскал к себе. Идет по делу, услышит — где-то гармошка играет, и отправляется на ее звуки; через некоторое время он с новоявленным гармонистом шагает домой, позабыв о деле...»

Современники отмечают реалистичность его стихов. Все, вплоть до конкретных предметов действительно было в его жизни. У него действительно были и черная чадра, и цилиндр, и лакированные башмаки. Причем вещи эти не лежали у него для декорации, а служили ему в жизни. Воронский увидел его однажды вылезающим из саней в цилиндре и пушкинской крылатке. Пораженный необыкновенным одеянием, Воронский спросил: «Сергей Александрович, что все это означает и зачем такой маскарад?» Есенин улыбнулся рассеянной, немного озорной улыбкой, просто и наивно ответил: «Хочу походить на Пушкина, лучшего поэта в мире», — и добавил: «Мне скучно».

Виноградская отмечает, что Есенин, «чтобы хоть немного скрасить холод голых стен... драпировал двери, убогую кушетку, кровать восточными тканями, затягивал окно темной материей, завешивал яркой тканью лампу». Иногда он повязывал цветной шалью голову или рядился в цилиндр, монокль, лакированные башмаки и разгуливал так день-деньской по квартире.

Есенин не выносил одиночества, «он был до болезненного чуток к отношению к нему окружающих...» Проявленное к нему равнодушие или пренебрежение словно пришибало его. Он бывал тогда похож на обиженного ребенка, который не хочет сознаться в том, что его обидели. Потребность иметь друзей была у него велика, и потому очень легко втирались в его доверие и жизнь все те, кому он был нужен и кому он был выгоден. К людям, преданным ему, Есенин нередко проявлял невнимательность и грубость.

Стойко закрепилась за ним слава скандалиста и хулигана. Иногда Есенин сам провоцировал эти скандалы, считая их своеобразной рекламой. Но бывало, что причиной скандала служила его болезненная мнительность. Он «высасывал из пальца» своих врагов; если «врага» не было, он сам выдумывал, или находил, или выбирал из присутствующих. Нетрезвый, он всегда рассказывал о ком-то, обидевшем его когда-то, и о «расправе», которую он тому готовит. Впрочем, скандалы быстро прекращались, если присутствующие умели подойти к Есенину.

Но все же по натуре он был нежным и внимательным: «Расшумевшись ночью в квартире или растревожив всех ночными звонками, он утром долго и мило извинялся перед соседями.

Он любил подурачиться, повеселиться. Оставшись один в комнате, он принимался за «уборку»: развешивал по стенам школьные рисунки, усаживал на карниз кошку, которая нещадно мяукала. Все это он делал в ожидании прихода родных; они же долго не приходили, и кошку приходилось снимать с карниза, к большой досаде Есенина. Возвращаясь из деревни в Москву, он брал с собой живую курицу, сажал себе на голову и в таком виде приезжал на квартиру» (С. Виноградская).

А. Мариенгоф вспоминает эпизод, когда они с Есениным, Шер-шеневичем, Кусиковым ночью перекрашивали вывески с названиями улиц. Так наутро в Москве появились улица Есенина, переулок Мариенгофа и т.д.

Отмечали раболепие Есенина перед всем, что имеет славу, силу, имя. Виноградская вспоминает: «"Я — Есенин! Кто я? Я? Есенин? Кому? Мне — Есенину? Скажите им, что я — Есенин плюю на них. Сегодня угощаю я — Сергей Есенин. Мне, Есенину, с вами разговаривать не пристало. Я — Есенин, а вы кто? Вы — ничего, ни-че-го!" — вот лексикон Есенина при встречах, знакомствах, столкновениях и наряду с этим чинопочитание, раболепие перед знаменитостями».

А. Мариенгоф вспоминает о том, как они вместе с Есениным прогуливались по Одессе и мимо проехал экипаж Шаляпина. Есенин «остолбенел» и долго смотрел вслед экипажу, а потом мечтательно говорил о том, что хорошо бы было жениться на дочери Шаляпина, и о том, как прекрасно звучало бы: Есенин — Шаляпина. Больше всего Есенин боялся милиции: завидев милиционера, он переходил на другую сторону улицы.

Василий Наседкин (муж сестры Есенина) вспоминает, что именно страх Есенина перед судом заставил его лечь в психиатрическую клинику. Было это так: возвращаясь из поездки на Кавказ, Есенин оскорбил одно должностное лицо. Оскорбленный подал в суд. Есенин волновался и искал выход. Сестра его Екатерина сказала: «Тебе скоро судиться. Выход есть — ложись в больницу, больных не судят. А ты, кстати, поправишься». Есенин подумал и согласился, что так будет лучше.

Женщины не играли в его жизни большой роли. В Айседору Дункан Есенин был влюблен столько же, сколько в ее славу, но влюблен не меньше, чем вообще мог влюбляться. Первую жену — Зинаиду Райх — ненавидел. Очень злился, когда она требовала денег на содержание двоих детей.

Есенин любил свои стихи и дорожил ими. Мариенгоф вспоминает, что «Есенин ловил ухом и прятал в памяти каждое слово, сказанное о его стихах, худое и лестное. Ради 10 строк, напечатанных о нем в захудалой какой-нибудь газетенке, мог лететь из одного конца Москвы в другой».

Он любил читать свои стихи. Все современники отмечают непревзойденное мастерство его чтения.

Есенин дорожил советами и относился к ним со вниманием. Когда он писал, становился сосредоточенным. Виноградская вспоминает: «Однажды он пришел к знакомой, был невесел, попросил хороший карандаш и бумагу и скоро ушел, сказав, что идет писать, т.к. его всего подмывает писать, у него, как он выразился, начался зуд, заставляющий его писать. Обычно, когда он усаживался писать, он просил поставить на стол горячий самовар, который кипел все время. Чаю он выпивал тогда много. Вино же исчезало из комнаты».

«Вне стихов ему было скучно. Они словно высасывали из него все... Он злился на то, что все свои мысли, все свои чувства выливал в стихах, не оставляя тем самым ничего для себя. Не писать он не мог. А в промежутках между написанием хворал, пил...» После стихов он искал забвения от скуки, тоски. Говорил, что завидует тем, кто служит, работает, учится. Он же не знает, куда девать и себя, и время свое, когда не пишет стихов.

Приступы мрачной меланхолии сопровождали Есенина в последние годы его жизни. В Москве ходили слухи, что Ганнушкин, выпуская Есенина, сделал его близким предупреждение, что припадки меланхолии, ему свойственные, могут кончиться самоубийством. Также ходили слухи, что Ганнушкин определил срок жизни поэта в полгода. О причине его смерти спорят до сих пор. Он повесился в номере гостиницы «Англетер» в Ленинграде 23 декабря 1925 года. Было ему 30 лет. Последнее стихотворение Есенин посвятил другу Вольфу Эриху.

До свиданья, друг мой, до свиданья,

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Вопросы:

1. Ваше отношение к характеру Есенина?

2. Что в этом характере вам близко?