Воспоминание о лете

По берегу Малой Невы пошли бульвары. Под густою листвою пахло травою и лесом, от каналов тянуло запахом стоячей воды.

В. Вересаев

Бульвары в летнем городе — это самое ужасное, что может быть. Как хорошо сказано: «Под густою листвою пахло травою и лесом». Удивительная фраза, она одна многих страниц стоит. Да, да, в глубокой тени могучих деревьев моих родных Покровских бульваров в жаркие летние дни тоже пахнет сыроватой землей, загородом, дачей, и запах этот, ощущаемый лишь мимолетно, резко диссонирует с окружающей духотой и пылью, вызывая острую душевную боль. Это запах недоступного ныне счастья, и тяжело до слез слышать его призывы, ощущать его маленькие островки под деревьями бульвара. Да и сами деревья, растущие во дворах и на бульварах, каждое лето мне становится мучительно жалко. Они как одинокие пришельцы, как иноземцы, затерянные в чужой и чуждой им стране. Рядом нет бесконечного зеленого братства, и эти деревья вызывают нежную неловкую жалость, как люди, не сумевшие занять в жизни естественного для них места. Я не люблю летние бульвары, потому что они пахнут недоступным ныне счастьем, счастьем жить в дивном летнем мире и соединяться с этим миром. Они напоминают о том, что это счастье существует, что оно никуда не исчезло от того, что нет там тебя, там все то же, а тебя там нет. Эта боль похожа на ту, когда вдруг случайно встретишь страстно любимого человека, и тебя захлестнет радость вместе с отчаяньем, и справедливо думаешь, что лучше было бы не встречать, не будоражить прошлое, не вспоминать. Так и бульвары — запах сельского лета, кто их выдумал? Наверное, человек, имеющий где приклонить голову в деревне.

Сейчас зима, а я думаю о лете. Лето последние годы открывалось мне не радостью, а болью. Я вспоминаю ягоды, принесенные с рынка. Мне всегда хочется над ними плакать. Они, подобно запаху травы под листвой деревьев, тоже посланники, только еще более могущественные, естественного и несказанно прекрасного зеленого мира, овеваемого порывами теплого ветра, счастливо, полно, просторно живущего в вечной игре света и тени.

Однажды вечером

Мне часто снится: я бегу по лестнице, все выше и выше вверх, по его лестнице, и вот его дверь. Она обита каким-то странным светлым войлоком в темных разводах. Но это только во сне.

Наяву же эта дверь ничем не обита — обычная деревянная дверь, выкрашенная коричневой краской, и находится всего-то на втором этаже (почему же я, задыхаясь, так долго бегу к ней во сне?).

Это было давно, когда я в первый и единственный раз позвонила у этой необитой двери (теперь, может, и обили), но помню я все так четко, как будто это было совсем недавно. Вот что я помню: мне восемнадцать лет, и он мой «шеф», как принято у молодежи называть свое непосредственное начальство. Жаркое лето, вечер. То скомканное предотпускное время на учебных кафедрах, когда в спешном порядке решаются последние вопросы, подписываются бумаги — учебный год завершился. И не было другого выхода, как поехать с бумагами к нему домой. Кроме меня, на кафедре уже никого не было.

Не было никого и у него дома. Он был один. Он давно знал, чувствовал, что я его любила. Именно не «влюблена», а «любила». Кто-кто, а он-то понимал разницу между этими словами. Он был тонок, умен и добр, и именно за это я его любила, если вообще можно любить за что-то. Он многое понимал, этот поджарый рыжебородый доцент с живым, громким смехом и внимательным, сосредоточенным взглядом.

В то время я чувствовала себя такой бесконечно одинокой! Он был единственным, кто меня понимал, как я говорила, «на восемьдесят процентов». А восемьдесят процентов — это очень много!

И вот я не хочу уходить от него, хотя дела закончены. Я не знаю, чего я хочу, но я знаю, чего не хочу, смерть как не хочу, — не хочу уходить. За год совместной работы я привыкла к его вниманию, участию, к его редкостному пристальному интересу к личности каждого, и к моей личности в том числе. И привыкла к его ласковым словам в минуты тоски и отчаянья. Сейчас же мне хочется все больше и больше этих слов, и не только слов, а физического приближения к нему, не близости, но приближения: сесть поближе, взять его руки в свои... То естественное, чем уже почти год были заполнены моя душа и тело, — жажда слияния — не воспринималась умом как таковая, а казалась только желанием отеческой ласки. Это и понятно: понятия, внушенные мне воспитанием, были самыми строгими, а в молодежных компаниях, где этих понятий не существовало, я никогда не была.

Он все это понимал, все знал, но что он мог сделать? Я просила его обнять меня, и, наверное, такой жалкой была в тот момент, что он обнял. Мне было так хорошо сидеть рядом с ним и чувствовать его руку, обнявшую мои плечи, так страшно, что сейчас он отстранит меня и велит уходить, что я горько заплакала, вцепилась в эту руку и стала говорить о своей любви, о том, что не могу без него, не могу... Я покончу с собой, если он не будет меня любить, если мы не будем бывать вместе. Причем почему-то самой привлекательной картиной из этого самого «бывать вместе» представлялась мне вовсе не постель, а ... консерватория (я с ним в Большом зале консерватории). Мы оба очень любим серьезную музыку и часто говорим о ней. Консерватория, театры (он театрал!), а главное — разговоры, разговоры — вот чего я хотела.

«Перестань реветь. Я тебя выпорю», — сказал он. Но я ревела все пуще. Я хотела быть с ним и сегодня, и завтра, и всю жизнь, я знала, что для этого нужна постель, я ее жаждала и в то же время страшно боялась.

Но это был не физиологический страх, а так сказать, социальный. Я же знала, что он не влюблен в меня, что никаких консерваторий не будет, а будет просто уступка мне, жалость, и будет раз, ну, два — не больше. Мне надо будет выходить замуж, устраивать свою жизнь, — а кто меня возьмет такой? Но эта мысль была тогда, когда я уже лежала в постели, а пока была у него на коленях, и он ласкал меня, и, когда нес на руках в другую комнату, на кровать — мне было так хорошо, как никогда в жизни не было — ни до, ни после этого.

Я осталась девушкой. Я не дала ему ничего сделать с собой, да и он сам бы не стал: он тоже все это понимал, и что «консерваторий» не будет, и что замуж выходить нужно. Я знаю, что, произойди это тогда, это все равно бы ничего не изменило в наших отношениях. «Быть около него» мне б все равно не пришлось. Но прошло время. Я поняла, что замуж выходят не только девушки, и часто мне так хотелось все вернуть, повторить этот вечер, прожить его по-другому. А вдруг бы это что-нибудь да изменило?

Я люблю его и сейчас, хотя прошло пять лет. И часто мне снится один и тот же сон: я бегу по лестнице, все выше и выше вверх, а лестница никак не кончается, но вот передо мной дверь, обитая светлым войлоком в темных разводах. Но это только сон.

12. VII. 79 г.

Одиночество (Рассказ моей подруги)

Уже несколько лет со мной происходит что-то странное. Я просыпаюсь почти каждую ночь — зимой, когда еще темно-темно и лень вставать, зажигать лампу и смотреть на часы; но думаю, что это обычно бывает часа в два-три ночи. А летом в это время уже совсем светло, хотя солнце еще не всходило и прохладный ветерок колышет занавески. Казалось бы, при свете просыпаться легче, но мне одинаково страшно это пробуждение и в темноте, и на свету. Я просыпаюсь и плачу, беззвучно, уткнувшись в подушку, чтоб не разбудить маму, так чутко спящую за стеной. Перед тем, как заплакать, я долго лежу в оцепенении, без мыслей, без чувств, как бы удивляясь, от чего проснулась. А потом как будто вспоминаю и безудержно реву, без мыслей, а с одним чувством — чувством одиночества, или покинутости, хотя меня никто «не покидал», никогда у меня никого-то и не было. Была недолгая случайная связь, была моя готовность любить; для меня все было в первый раз, для него... трудно сказать в какой, но во всяком случае, далеко не в первый... Да разве главное в этом? Главное в том, что я готова была любить его, несмотря ни на что — ни на разницу в возрасте, ни на разность жизненного опыта, взглядов на жизнь и художественных вкусов. Я готова была служить ему, быть самой верной, преданной, любящей женой. А ему все это было не нужно, и не нужно именно от меня, в другом «варианте», то есть в другой женщине он именно этого-то и хотел, искал, жаждал. Он не соблазнял меня, я сама «набивалась», он ни в чем не виноват. Да что о нем? Я сама как пришла к нему, так вдруг и перестала бывать у него. Как-то немножко, по-своему я, конечно, его любила, хотя совсем не так, как могла бы, хоть не люби, а пожалей он меня, приласкай искренне, с душой. А у него все не от души, от тела шло. А куколкой для развлечения я долго быть не могу — не такой я человек.

Наверное, странно, что со мной происходит такое: я знаю, что женщины, действительно испытавшие счастливую взаимную любовь, просыпаются ночами или утром и с болью мечутся по слишком широкой для одного человека постели, ощупывают место любимого мужа, вспоминают счастье, некогда бывшее. А мне-то что вспоминать, мне-то, у которой ничего не было?

И все равно, утерев слезы, я вытягиваюсь на боку, представляю, что рядом лежит любимый, и душа моя, душа городской студентки из интеллигентной семьи, по-крестьянски, по-бабьи тает от нежности к этому кому-то, лежащему рядом. Я не знаю его лица, не представляю фигуры, возраста... Главное, что он мог бы быть здесь, рядом, добрый, ласковый, нежный, все понимающий, а его нет...

22 VI. 78 г.

Алена Дроздова