1. Поэтическое и прозаическое отношения к миру

а) Содержание этих отношений к миру

Прежде всего, что касается содержания, пригодного для поэтического замысла, то мы сразу же, по крайней мере условно, можем исключить все внешнее как таковое, вещи природы. Подлинный предмет поэзии составляют не солнце, не горы, не лес, не пейзаж и не внешний облик человека, кровь, нервы, мускулы, а духовные интересы. Ибо какой бы значительный элемент наглядного созерцания ни заключался в поэзии, она и в этом отношении остается духовной деятельностью и творит только для внутреннего созерцания, к которому все духовное стоит ближе и которому оно более отвечает, нежели внешние вещи в их конкретном чувственном явлении. Поэтому весь этот круг только в той мере входит в поэзию, в какой дух обнаруживает в них стимул или материал для своей деятельности: как окружение человека, его внешний мир, приобретающий существенную ценность только в соотношении с внутренним миром сознания, но не имеющий права претендовать на то, чтобы самому по себе стать исключительным предметом поэзии.

Объект, соответствующий поэзии, есть бесконечное царство духа. Ибо слово, этот наиболее податливый материал, непосредственно принадлежащий духу и наиболее способный выражать его интересы и побуждения в их внутренней жизненности, — слово должно применяться преимущественно для такого выражения, которому оно наиболее подходит, подобно тому как в других искусствах это происходит с камнем, краской, звуком. С этой стороны главная задача поэзии будет состоять в том, чтобы способствовать осознанию сил духовной жизни и вообще всего того, что бушует в человеческих страстях и чувствах или спокойно проходит перед созерцающим взором, — всеобъемлющего царства человеческих поступков, деяний, судеб, представлений, всей суеты этого мира и всего божественного миропорядка.

Поэзия была всеобщей и распространеннейшей наставницей человеческого рода, да и остается ею поныне. Ибо учение и обучение есть познание и постижение того, что есть. Звездам, животным, растениям неведом закон их существования; человек же только тогда и существует согласно с законом своего существования, когда он знает, что такое он сам и что вокруг него: он должен знать силы, которые его направляют и руководят им. Подобное знание и дает поэзия в ее первой субстанциальной форме.

b) Различие этих отношений к миру

Но то же самое содержание воспринимает и прозаическое сознание, которое точно так же научает общим законам, как и поэзия умеет членить, упорядочивать и истолковывать пестрый мир отдельных явлений. При таком возможном тождестве содержания встает, как уже сказано, вопрос об общем отличии прозаического и поэтического способа представления.

а. Поэзия древнее, чем искусно разработанная прозаическая речь. Поэзия — это исконное представление истинного, знание, которое еще не отделяет всеобщего от его живого существования в отдельном, не противопоставляет еще закон и явление, цель и средства, с тем чтобы потом рассудочно сводить их воедино, но постигает одно в другом и через другое. Поэтому не следует думать, будто поэзия лишь образно выражает некое содержание, уже познанное в его всеобщности. Напротив, согласно своему непосредственному понятию, она продолжает пребывать в субстанциальном единстве, которое не произвело еще такого разделения и последующего простого соединения разделенного.

оса. При таком способе созерцания все, что избирает поэзия, она представляет как замкнутую внутри себя и потому самостоятельную целостность, которая может быть богатой и чрезвычайно широкой по охвату условий, индивидов, действий, событий, чувств и способов представления, но должна являть весь этот широкий комплекс как замкнутый в себе самом, как порожденный и движимый чем-то одним, частным проявлением которого оказывается та или иная деталь. Так всеобщее, разумное выражается в поэзии не в своей абстрактной всеобщности и связях, установленных философией, и не в рассудочном соотношении своих сторон, но как нечто живое, являющееся, одушевленное, все собою определяющее, и притом таким образом, что всеохватывающее единство, подлинная душа этой жизни, действует и проявляется совершенно скрыто, изнутри.

PP. Такое восприятие, формирование и высказывание остается в поэзии чисто теоретическим. Цель поэзии — не предмет и его практическое существование, но создание образов и высказывание. Поэзия началась, когда человек стал выражать себя; сказанное для нее существует только затем, чтобы быть высказанным. Если человек, даже не отрываясь от практических дел своих и забот, перейдет вдруг к теоретической сосредоточенности и станет высказывать себя — тотчас же возникнет особое выражение, напоминающее о поэзии. Примером, чтобы упомянуть только один, послужит нам дистих, сохраненный Геродотом, где сообщается о смерти греков, павших у Фермопил. Содержание оставлено во всей своей простоте: скупое известие — с тремястами тысяч персов сражались четыре тысячи спартанцев. Но интерес тут в том, чтобы создать надпись, сказать об этом деянии современникам и потомкам, сказать только ради самого высказывания, — и вот так выражение становится поэтическим, то есть оно хочет проявить себя как jioietv, оставляющее содержание в его простоте, но преднамеренно оставляющее само высказывание. Слово, содержащее эти представления, столь высокого достоинства, что оно стремится отличить себя от всякой прочей речи и превращается в дистих.

YY- Благодаря этому и со стороны языка поэзия определяет себя как особую область, и, чтобы отделиться от повседневной речи, формирование выражения приобретает здесь большую ценность, нежели простое высказывание. Однако в этом отношении и принимая во внимание всеобщее воззрение на этот предмет, мы должны существенно различать между изначальной поэзией, которая предшествует образованию обычной и искусно разработанной прозы, и таким поэтическим восприятием и речью, которые развиваются в условиях уже вполне законченного прозаического жизненного состояния и прозаического выражения. В первом случае поэзия непреднамеренно поэтична в своих речах и представлениях; во втором — ей, напротив, ведома та область, от которой она должна сначала отделиться, чтобы встать на свободную почву искусства, и поэтому она формирует себя в сознательном противостоянии всему прозаическому.

р. Во-вторых, прозаическое сознание, каковое должна отделить от себя поэзия, нуждается в совершенно ином способе представления и высказывания.

аа. С одной стороны, это прозаическое сознание рассматривает обширный материал действительности в плане рассудочной связи причины и следствия, цели и средства и прочих категорий ограниченного мышления, вообще в плане условий всего внешнего и конечного. Вследствие этого все особенное то ложным образом выступает как нечто самостоятельное, то приводится в простую связь с другим и таким образом постигается только в своей относительности и зависимости. Вследствие этого совершенно не осуществляется то свободное единство, которое при всех своих разветвлениях и внутренних расхождениях все же остается тотальным и свободным целым, — поскольку все его особенные стороны являются лишь специфическим раскрытием и проявлением одного и того же содержания, составляющего средоточие и связующую душу целого и реально действующего в качестве этого всепроникающего одушевления. Такой вид рассудочного представления доходит поэтому только до особых законов явлений и останавливается на таком разделении и простом соотнесении частного существования и всеобщего закона, тем более что самые законы распадаются для него на прочно установленные особенные моменты, отношение между которыми тоже представляется только в форме внешнего и конечного.

PP. С другой стороны, обыденное сознание вообще не входит в рассмотрение внутренних связей, существенного в вещах, причин, оснований, целей, но довольствуется тем, что берет все существующее и совершающееся как нечто отдельное, в соответствии с его лишенной значения случайностью. В этом случае, правда, не рассудочные разграничения устраняют то живое единство, в котором поэтическое созерцание содержит внутренний разум вещи и его выявление и внешнее бытие, но здесь недостает именно усмотрения этой разумности и значения вещей, лишающихся вследствие этого всякой существенности для сознания и не имеющих более права претендовать на интерес к ним разума. Тогда понимание рассудочно взаимосвязанного мира и его отношений подменяется взглядом на некую рядоположность и беспорядочное смешение безразличных явлений, что может отличаться широтой внешней жизненности, но оставляет совершенно неудовлетворенной более глубокую потребность. Ибо подлинное созерцание и зрелое умонастроение только там находят для себя удовлетворение, где видят и ощущают в явлениях адекватную реальность всего существенного и истинного. Внешне живое мертво для более глубокого смысла, если из него не светится ничего внутреннего и значительного в самом себе в качестве его подлинной души.

YY- Эти недостатки рассудочного представления и обычного созерцания устраняет спекулятивное мышление, которое благодаря этому одной из своих сторон родственно поэтической фантазии. А именно — разумное познание не имеет дела со случайными деталями и не упускает сущности в явлениях,- оно не довольствуется также расчленениями и простым связыванием, характерным для рассудочного представления и рефлексии, но соединяет в свободную целостность то, что с ограниченно конечной точки зрения отчасти распадается на самостоятельные элементы, отчасти же предстает лишенным единства. Однако мышление имеет своим результатом только мысли, оно испаряет форму реальности, превращая ее в форму чистого понятия, и, даже схватывая и познавая действительные вещи в их существенной особенности и в их действительном внешнем бытии, оно это особенное возводит во всеобщую стихию идей, где мышление только и пребывает у себя самого. Так, в противоположность миру явлений, возникает новое царство, составляющее истину действительного, однако такую истину, которая не открывается в свою очередь в самом действительном как его формирующая сила и как его собственная душа. Мышление — это только примирение истинного с реальностью в мышлении; но поэтическое творчество и созидание есть примирение в форме самого реального явления, хотя и представляемой только духовно.

у. Благодаря сказанному мы имеем теперь две различные сферы сознания — поэзию и прозу. В ранние эпохи, когда определенное миросозерцание с его религиозной верой и всем остальным знанием не развилось еще до рассудочно организованного представления и познания, а действительное состояние человеческой жизни не было еще упорядочено в соответствии с таким знанием, — в такие эпохи поэзии существовать легче. Ей не противостоит тогда проза как самодовлеющая область внутреннего и внешнего бытия, которую ей еще нужно преодолеть, но задача ее ограничивается лишь углублением значений и прояснением образов, уже существующих в сознании. Но когда проза уже вовлекла в свой способ постижения все содержание духа и на все наложила свою печать, тут поэзия уже вынуждена взять на себя дело полной перековки и перестройки и — при неподатливости сферы прозаического — со всех сторон сталкивается с многообразными трудностями. Ибо ей не только предстоит вырваться из сферы безразличного и случайного, за что упорно цепляется обычное созерцание, и не только предстоит возвысить до разумности рассмотрение рассудочной связи вещей или воплотить спекулятивное мышление в образы фантазии, как бы вновь придав ему плоть в сфере самого духа, — но она должна также в связи с этими многообразными задачами преобразовать привычные для прозаического сознания формы выражения в поэтические и при всей преднамеренности, которая по необходимости вызывается таким противопоставлением, все же вполне сохранить видимость непреднамеренности и изначальной свободы, в которой нуждается искусство.

с) Конкретизация поэтического созерцания

Итак, теперь мы в общих чертах указали содержание поэтического и отличили поэтическую форму от прозаической. Наконец, третий момент, который нам следует еще упомянуть, касается конкретизации, в отношении которой поэзия идет дальше остальных искусств, отличающихся менее богатым развитием. Правда, мы видим, что архитектура тоже существует у самых различных народов и на протяжении всех столетий, но уже скульптура достигает своей вершины в древнем мире у греков и римлян, подобно тому как живопись и музыка в новейшее время у христианских народов. Поэзия же переживает блестящие эпохи расцвета у всех наций и во все времена, которые вообще были продуктивны в искусстве. Ибо она охватывает весь человеческий дух в его совокупности, а человечество обладает многообразием частных особенностей.

а. Поскольку поэзия имеет своим предметом не всеобщее в форме научной абстракции, а изображает разумное в его индивидуализированных формах, она непременно нуждается в определенности национального характера, из которого она проистекает и содержание и способ созерцания которого составляют также и ее содержание и способ изображения. Поэзия переходит поэтому ко всей полноте своеобразных особенностей. Восточная, итальянская, испанская, английская, римская, греческая, немецкая поэзия, — все они весьма различны по духу, чувству, миросозерцанию, выражению и т. п.

Но столь же многообразные различия сказываются и между эпохами, в какие создается поэзия. Тем, например, чем является немецкая поэзия теперь, она не могла быть ни в средние века, ни в эпоху Тридцатилетней войны. Определяющие моменты, вызывающие теперь у нас величайший интерес, принадлежат всей современной эпохе, и у каждого времени есть свой способ восприятия, более широкий или более узкий, более высокий и свободный или более унылый и подавленный, вообще есть свое особое миросозерцание, которое с наибольшей ясностью и полнотой получает адекватное художественное осознание именно в поэзии, поскольку слово способно выразить человеческий дух в целом.

В. Среди этих национальных характеров, умонастроений и миро-созерцаний одни в свою очередь более поэтичны, нежели другие. Так, например, восточная форма сознания в целом поэтичнее, чем западная, за исключением Греции. Нераспавшееся, прочное, единое, субстанциальное всегда главенствует на Востоке, и такое созерцание по своей природе наиболее цельно, хотя оно и не достигает свободы идеала. Запад же, особенно в новое время, исходит из бесконечного разделения и дробления бесконечного, и при этой точечности всех вещей конечное, обретая самостоятельность для представления, вновь должно быть повернуто его относительной стороной. Для восточных же людей вообще нет, собственно говоря, ничего самостоятельного, но все выступает только как акцидентальное, обретающее свое постоянное средоточие и окончательное разрешение в едином и абсолютном, к которому оно и возводится.

у. Но сквозь все это многообразие национальных различий и сквозь вековой путь развития проходит в качестве общего и потому понятного и доступного также и другим народам и временам, с одной стороны, нечто общечеловеческое, а с другой стороны — художественное. В этих обоих отношениях самые разные нации вновь и вновь восхищались греческой поэзией и подражали ей, так как именно здесь чисто человеческое раскрылось прекраснейшим образом как по своему содержанию, так и с точки зрения художественной формы. Но даже и поэзия индийцев, например, вопреки всей отдаленности их миросозерцания и способа изображения от нашего, не вполне чужда нам, и мы можем считать одним из главных достоинств нынешнего времени то, что теперь все более и более начало пробуждаться понимание всего богатства искусства и человеческого духа вообще.

Если при этом тяготении к индивидуализации, которому в указанных отношениях всецело следует поэзия, рассуждать о поэтическом искусстве вообще, то это общее, которое мы могли бы установить как таковое, останется весьма абстрактным и пустым. Поэтому, если мы хотим говорить о поэзии в собственном смысле слова, мы должны всегда постигать образы, создаваемые представляющим духом, в их национальном и временном своеобразии, не упуская из виду и субъективную творческую индивидуальность.

Таковы соображения о поэтическом восприятии действительности, которые я хотел предварительно изложить.