Лекция третья
Чтобы нам правильно развивать мысль, давайте рассмотрим формы исполнения согласных — и так подготовим то, что завтра нам предстоит углубить с точки зрения физиологии и психологии. При создании формы их исполнения было учтено действительно все, что связано с языковым проникновением человека в окружающий мир/44/. Ибо тот, кто готов наблюдать язык, найдет, что это соприкосновение с миром состоит, собственно, в том, что в известных случаях человек как бы простирается во внешний мир — он расстается со своей обособленностью и простирается далеко в мир. При образовании гласных он утверждает свою самостоятельность: уходит в свою скорлупу и деятелен в пределах души. При согласных он как бы сливается с внешним миром — но в разной мере. И разные степени этого единства ясно выражены в некоторых видах речевой деятельности. И при разработке эвритмии согласных — путем чувственно-сверхчувственного созерцания, о котором я не раз говорил перед представлениями/45/, — нужно, конечно, строго учитывать: достигает ли говорящий полной объективации вовне (так сказать, схватывая в звуке находящийся в вещах дух), или, несмотря на самообъективацию, он все же не покидает души, не выходит по-настоящему вовне, копируя внешнее в пределах души/46/. Здесь заключено большое различие, и поэтому я просил бы г-жу Бауман о любезности начать с движения b. Теперь, пожалуйста, отвлекитесь от этого b, а г-жа Бауман покажет нам движение f. А теперь внимательно следите за тем, что можно заметить при этих, столь разных, движениях. Вы можете заметить нечто, инстинктивно сопутствующее произнесению, старанию произнести эти звуки. Возьмите h. В действительности, произнося h вы говорите: h-a,— вы, собственно, добавляете гласный. Ведь, не будучи окрашен гласным, согласный у вас не прозвучит/47/. Вслед за ним добавляется a. Чистый согласный получает гласный элемент. Но в случае f вы найдете, что по свойственному речи инстинкту ему предпосылается е: е-f Здесь происходит обратное: перед ним добавляется е.
Из этого вы можете видеть, что, произнося h человек более стремится, с помощью речи, найти дух во внешнем объекте; а произнося f он более стремится это духовное начало повторить чувством как свое. Поэтому возникновение согласного будет совершенно разным в зависимости от того, как мы пробуем окрасить его гласным: «спереди» или «сзади»/48/ — если так можно сказать о произнесении согласных. Выражение этого [различия] вы найдете в той форме, которую только что могли наблюдать.
Пожалуйста, фрейлейн Вольфрам, выполните еще раз h.
Итак, h: здесь вы совсем растворяетесь во внешнем мире, не хотите оставаться в себе, хотите выйти, чтобы жить вовне. Теперь f: перед вами сильное стремление — не уйти чрезмерно во внешний мир, но остаться в мире внутреннем/49/.
Приняв это во внимание, получаешь представление о том, сколь многое еще должно войти в эвритмию из того, что поначалу не было нужно на нашем уровне развития этого искусства, но что станет нужным, когда в своем развитии оно охватит другие языки. Ибо в тот момент, когда мы говорим не еf, а phi, все меняется: тогда посредством данного согласного мы стремимся охватить внешние вещи. А это указывает на один важный исторический факт. Ведь греки, древние греки, стремились схватить вовне даже то, что люди современности стали узнавать изнутри. Вы видите, что до самой периферии нашего опыта можно проследить то, что описано мной, скажем, в «Загадках философии»/50/, — этот выход человека за пределы себя и схватывание во внешнем мире того, что сегодня мы сознаем в своем «я» уже чисто внутренне. Так что причиной, по которой из-за таких вещей отвергают науку о духе, служит только чрезмерная лень, в целом присущая людям нашей цивилизации. Чтобы додуматься до истины, им нужно слишком многое учесть — и им хочется упростить себе задачу. Ничего не выйдет. Все это хочется упростить — что ж, ничего не выйдет.
О первом, что вошло в исполнение согласных, пока достаточно. Но тот, кто хочет понять согласные эвритмически, должен принять во внимание то, что, думаю, в преподавании сегодня учитывают, конечно, меньше, и в физиологии, в физиологии звуков, речи учитывают меньше|51|, чем третий момент, к которому мы перейдем ниже. Чтобы сделать этот вопрос наглядным, я прошу снова провести сравнение. Речь идет о развитии восприятия. Нет, конечно, никакой возможности уместить восприятие в понятие.
Будьте добры, г-жа Бауман, выполните снова h. А теперь, когда впечатление погашено, пожалуйста, еще d. Обратите внимание на следующее: видимый вами h выражен таким движением, которое сильно отличается от того, что происходит в речи. Я имею в виду определенное свойство, и со стороны этого свойства эвритмия полярно противоположна процессу речи в собственном смысле. Как вы помните, процесс речи — о чем я говорил позавчера — состоит в гортанном отражении. Эвритмический процесс выражает его внешне — в движении. В некоторых случаях это означает переход из одной крайности в другую. В этом отношении особенно характерны h и d/52/— у других согласных это еще нужно оттенять. Что же представляет собой звук h? Это по преимуществу спирантный согласный/53/. Он извлекается духовым путем. И если в речи мы при h дуем, то в эвритмии это выражается в характерном взрывном движении. А когда мы произносим d, то [воздушный] взрыв происходит в речи. Но в эвритмии переводя этот толчок в особое движение, показанное при d/ 54/ вы обращаете его в противоположность. Так что в данном движении произносительный толчок скован.
Итак, вы видите, что, имея дело со спирантными и взрывными согласными/55/, нужно обращать сугубое внимание именно на это свойство. Звуки, конечно, делятся не только на спиранты и взрывные. Но что же делает их спирантными и взрывными? Видите ли, в случае характерного спиранта говорящий, дуя, выражает то, что он рвется за пределы себя, наружу; а в толкании/56/ — что выход ему в тягость, что предпочтительней остаться внутри. Это и служит основанием для такого преобразования звука в эвритмический жест, которое вы только что видели.
Но существуют также звуки, исправно связывающие внутреннее с внешним. Физиологически они таковы, что мы прекращаем, останавливаем то, что как деятельность стремится сразу выразить внутреннее [движение] внешне, включить всего человека в движение. В нашем языке это ярко представлено одним единственным звуком — r. Но r потому и является всеобъемлющим звуком, что, произнося r, человек, так сказать, каждым своим членом бросается повторять [движения] речевого аппарата/57/. Причем в r у нас есть тенденция остановить этот поток следования. Когда произносится губной r, губы бросаются вслед — но останавливают этот поток. Когда произносится язычный r, вслед бросается язык; наконец, когда звучит нёбный r, тогда движению следует нёбо/58/. Эти три r резко различаются, но в то же время они суть одно; и все они находят свое выражение в эвритмии. "Э.Бауман выполняет r". Значит, тут выражено пробуждение того самого порыва, который мы обычно гасим. Эту-то захваченность звуковым движением — вот что выражает такой r. А если нужно выразить различие, то при губном r движение идет пониже, при язычном r — больше в горизонтальной плоскости, а при нёбном r оно идет выше. Так можно модифицировать этот звук в эвритмическом движении. Но, как видите, сама его форма получается благодаря тому, что, отодвигая на задний план вибрацию, мы выражаем, скорее, уносящее нас в нем движение.
Звуком сходным, но таким, что вместо вибрации его речевое движение содержит некую волну, будет L. <Э. Вольфрам выполняет L>. Вы видите, в нем есть что-то от того же движения, что при г но в нем выражена плавная остановка, мягкая захваченность движением, — выражена волна, а не вибрация.
Вот все, что затрагивает внутреннюю, я бы сказал, физиологическую сторону как голосовой окраски согласного, так и окраски его нашим чувством, переходящей уже, скорее, на физический уровень/59/. Но самую внешнюю классификацию согласных|60| мы получим в том случае, если будем руководствоваться органами речи. Тогда, сравнив соответствующие движения, можно предложить вашему восприятию картину того, что нам дают самые внешние, поверхностные признаки классификации. Возьмите b <Э.Бауман выполняет b >. Это — b и сравните с ним t /61/.
Здесь видно по всей позе, на которую тут нужно обращать внимание (в качестве третьего момента) и которая вполне красноречива для чувственно-сверхчувственного восприятия, что b представляет собой губной, а t — зубной согласный. "Фрейлейн Вольфрам, покажите нам k". В k мы вообще выходим за рамки феномена позы — для k главное заключается в движении. Тут мы имеем дело с нёбным согласным: при произнесении он самый спокойный, а во внешней эвритмии переходит в движение, обращается в свою противоположность. Но в отношении всех этих свойств согласные накладываются друг на друга, одна классификация вторгается в другую, и как вспомогательное средство мы можем запомнить следующее.
Возьмем губные согласные, я записываю только самые характерные: w, b, p, f, m. Участие голосовой окраски вы изучите путем произнесения/62/ — мне это указывать ни к чeму. Теперь зубные согласные: d, t, s, sch, L, английский th и звук n. Теперь возьмем нёбные: g, k, ch — и этот ng, французский.
R, собственно говоря, нужно вписать в каждую строку, ибо в каждом ряду звуков у него свои нюансы.
Губные согласные: w, b, p,f, m r
Зубные согласные: d, t, s, sch, L/, (th), nj, r
Нёбные согласные: g, k, ch, ng r
Теперь проведем классификацию с другой точки зрения — белым я подчеркну все характерные спиранты: w, f, s, sch и ещё ch Красным — все характерные взрывные: b, p, m, d, t, n, а также g и k. R будет дрожащим. Тогда как l — причем он приходит в движение плавно и, значит, в каком-то смысле носит внутренний характер, — строго говоря, представляет собой единственный характерный волновой cогласный подчёркивает жёлтым.
Эти три признака классификации: окраска голосом, спирантное, взрывное, вибрантное, волновое извлечение и указанное внешнее деление на зубные, губные и нёбные согласные — отражены в тех формах, которые служат материалом для эвритмического исполнения, выражены в них. Только нужно себе ясно представлять, что эти классификационные признаки сильно модифицируют друг друга. Так, в случае мы имеем дело с характерным зубным согласным, которому, значит, будут присущи все свойства этих звуков, к тому же это скользящий, это волновой — звук со свойствами волны. Кроме того, он вплетен во внутренний мир. Значит, по крайней мере у нас в языке, он будет окрашен из внутреннего мира. Мы говорим не /е, а f/. Перед нами снова переход от более древних форм [восприятия], при которых люди в целом, я сказал бы, страстно стремились приобщиться к внешнему миру/64/, и это ярко проявилось... при которых буквально требовалось слово, чтобы выразить нечто подобное, ясно выразить этот переход вовне/65/. Таким образом, в одиночных буквах мы действительно имеем дело с отражением душевных процессов.
А теперь, прежде чем обратиться к этим одиночным согласным, бросим мысленный взор на следующее. Вчера мы показали, что а — чей метаморфоз мы уже прошли — связан со всеми силами человека, которые делают его жадным, настраивают на животный лад. Ведь фактически л ближе всего стоит к животному принципу в человеке, и в известном смысле можно сказать, что в речи он льется из недр животной природы человека, несомненно, является (что подтверждает и духовное исследование) древнейшим звуком человечества, — это справедливо как для фило-, так и для онтогенеза. В этом последнем, в онтогенезе, это, конечно, отчасти замаскировано (как вы знаете, бывает и неправильное развитие), но первым, что явилось в ходе развития человечества, был а, звучавший из недр еще чисто животной природы. И когда у нас согласный тяготеет к а, мы все еще взываем к животным силам в человеке, что и дало, как мы видели вчера, форму всему звуку. Тогда, применяя его терапевтически — тот а, что вчера предстал нашему мысленному взору, — мы боремся с тем, что особенно ребенка, но, впрочем, и взрослого делает маленькой или большой зверушкой. И благодаря таким упражнениям мы можем в значительной мере избавить людей от животных качеств/66/.
Теперь обратимся, например, к и. Вчера мы говорили о том, что в терапии к нему прибегают тогда, когда человек не умеет стоять. Вчера вы это видели: уже самим своим формированием и выражает эту физиолого-патологическую специфику. Уже в речевом формировании и видно, что он произносится с почти закрытым ртом и узкой щелью между зубами, губы вытянуты, причем ротовое отверстие сужается и губы вибрируют. Отсюда видно, что, произнося и, мы достигаем подвижности, в основном внешней. Здесь была больше всего выделена подвижная сторона артикуляции и. При эвритмическом и происходит физиологически обратное — наделение устойчивостью, что в нем есть и в артистической эвритмии, по крайней мере как намек.
Обратившись к другим гласным, вы увидите их поступательное погружение внутрь. В случае о вы видите, что губы, я сказал бы, сдвинулись вперед, уменьшился раствор рта, по крайней мере, есть тенденция к его уменьшению; это по принципу контраста получает другой полюс в той «объемности», которая присуща эвритмическому выполнению о. Как раз на таких примерах мы видим природные причины этих вещей. В речевом употреблении о, конечно, заключены известные силы. И у носителей языков с высокой частотностью о преобладает предрасположенность к полноте. Вы можете это использовать как руководящую идею в изучении процессов* артикуляции/67/. Если бы создать язык, в основном состоящий только из модификаций о, то губы и рот постоянно принимали бы форму произнесения о — и все стали бы толстяками. Зная о связанной с этим звуком тенденции к полноте, нетрудно понять, почему, напротив, он служит средством в борьбе с полнотой, когда выполняется эвритмически и метаморфизуется так, как мы сделали вчера.
* См. прим. в конце книги.
Иначе обстоит, например, с е. Язык, особенно богатый е, порождал бы худых, болезненных людей. С этим снова связано то, что я вчера говорил о терапии худых, терапии астеников. Я говорил: для людей слабого сложения особенно благотворно движение е и все его модификации.
Во всех этих вопросах надо иметь в виду следующее. Понимая формы внешним образом, верного ответа не найти — их надо схватить в их становлении, изнутри. Значит, следует меньше учитывать явленное внешне, но смотреть на саму тенденцию: на тенденцию к полноте, подавляемую посредством о, на тенденцию к хронической худобе, подавляемую посредством е. Обращать на них внимание нужно потому, что, применяя эвритмию в лечебных целях, в основном учитывают: силы, наличные в «верхнем человеке» и идущие вширь, и силы, наличные в «нижнем человеке» и тяготеющие к линейности. Поэтому надо сказать, что, произнося о, человек, собственно, расширяет живое/68/.
Видите ли, я рисую приблизительно, наша голова представляет собой шар/69/, а с точки зрения науки о духе — верную копию земного шара. Она отображает все централизованные в земном шаре силы, но в своем генезе строится тем, что заключено в силах лунных. И она построена ими так, что представляет собой земной шар. Это связано с космологией, точнее с космогонией. Как из лунной фазы произошла земная фаза/70/, так голова человека получается из лунообразующих сил, играющих столь важную роль в ее развитии. Она стремится уподобиться шару, и ее шаровидность модифицируют только присоединенные к ней грудь и остальное тело. Будь она предоставлена самой себе, она была бы правильным шаром. То, что это не так, объясняется влиянием двух других частей человеческой природы, изменяющих облик головы.
Произнося о, человек стремится выразить во всей этой эфирной голове то, что выражено в шаровидности самой головы. Так он пробует слепить себе вторую голову. Тот, кто произносит о, поистине хочет слепить себе вторую голову < внешняя, фиолетовая окружность>, и можно сказать,
что, произнося о, человек преисполняется гордыней за собственную голову. Пыжится, «раздувается» и таким образом пробуждает силы, которые на другом полюсе вызывают у него полноту. Эти вещи нужно видеть образно. «Раздувая» себе голову, он стимулирует полноту. Но если мы хотим что-то противопоставить такой тенденции к распуханию эфирной головы (тут она пухнет не от забот), то нужно постараться ее «обточить», втянуть внутрь на другом полюсе. Так можно возразить на распухание головы. Поэтому [эвритмическое] о построено обратным образом. Для каждого звука характерен свой нюанс в ощущении, который, будучи бессознательным, коренится глубоко в организме и обуславливает важнейший компонент внутренней природы звука. Видите ли, для того, кто наблюдает сверхчувственно, та самая лягушка, что хотела раздуться до размеров вола/71/ (если б эта картина сбылась), громыхая как пушка, издавала бы непрестанное о. Так будут проясняться эти вопросы при желании подойти к ним внутренне — в этом их отличительная черта.
В случае [произнесения] е все обстоит ровно наоборот. Собственно, для е характерно то, что человек хочет взять себя в руки, хочет внутренне сжаться. И отсюда это эвритмическое прикосновение к себе, это обнаружение самого себя: положив правую руку на левую, вы просто воспринимаете себя. Как, взяв в руки внешний предмет, вы ощущаете этот предмет, точно так же вы воспринимаете себя. Это можно показать яснее, взяв правую руку в левую (в искусстве все дается лишь намеком): обхватив ее здесь, вы прощупываете себя. Прощупывание самого себя — вот что в основном отражено в эвритмическом е. И это осязание себя, осязание человеком себя проходит по всему организму. Это самоосязание можно изучить, изучив соотношение тех путей, по которым у нас в спине идут нервы, ошибочно называемые в обычной физиологии моторными, с путями сенсорных нервов. Там, где этот «моторный» нерв (но, по сути-то, он тоже сенсорный) встречается с сенсорным, возникает подобный «обхват». В действительности нервные волокна спины постоянно образуют е, и в этом заключается условие внутреннего самоосязания, самоосознания человека — так оно становится фактом, а роль мозга ограничена лишь дифференцировкой последней стадии этого процесса. Это образование е, идущее, значит, в данной плоскости, мы пытались вчера передать. Вы видите: то, что мы пытались копировать, указывает как самим внешним движением, так и его композицией, что наше внутреннее образование е складывается в вертикаль. Подобно тому как хвастает и хочет превратиться в ангельский пузырь голова, так это превращение в е, эта концентрация себя в точке складывается в вертикаль, в линию высоты.
Но какая последовательность, какое постоянство в концентрации свойственны вертикали из е! И это воплощается, это ясно проявляется — посмотрите на астеников. Им свойственна постоянная тенденция вытягивать эфирное тело. Они хотят его вытянуть — не собирают его в точку (что было бы точной антитезой к деятельности головы). Нет, они хотят его растянуть и тем достичь повторения точки. И с этим вытяжением, которое наблюдается у склонных к астенизации лиц (вытяжение не в физическом, но в эфирном теле), с этим вытяжением можно бороться — формируя тот самый е, о котором говорилось вчера.
Итак, я полагаю, вы видите: существует внутренняя связь между средствами эвритмии и формирующими тенденциями организма. Эти средства извлечены из формирующих тенденций организма. Сначала они выражают себя в росте, в формообразовании человека — то есть в оформлении; затем получают специализацию и локализацию в развитии речевого аппарата — этого особого организма. Эти формирующие тенденции (которые вообще распределены по всему организму) здесь будут как бы скученными. Развивая эвритмию, мы поворачиваем вспять. От локализованных тенденций мы переходим ко всему человеку и таким образом противопоставляем дифференцировке нашего организма в виде организма речи другую дифференцировку — специализацию в виде организма воли. Ибо человек в целом, понятый как система обмена веществ, а равно как система конечностей (кое-что на голове подвижно и в таком смысле она принадлежит к системе конечностей, это видно у людей с такими способностями; не правда ли, те, кто умеет двигать ушами и т.д., показывают, что принцип движения, присущий конечностям, достигает организма головы), — в этом смысле человек в целом является выражением волевого начала. К выражению этого начала мы возвращаемся в эвритмии. Завтра мы займемся специализированной разработкой и построением звуков, обратимся к их сочетаниям, но до этого я в заключение отмечу кое-что связанное с историей.
Видите ли, волевой и умственный потоки — это два русла развития свойственных человеку сил, но скорости их развития не равны. В нашу эпоху ум развивается быстро, а воля медленно. И как участники общего развития всего человеческого рода мы нашим интеллектом уже обогнали волю. В этом глобальный феномен цивилизации: умственным развитием мы обогнали развитие воли. Теперь люди чрезвычайно разумны, что, к сожалению, не значит, что они знают, как с этим быть. Что же делать, они очень разумны, но не знают, как с этим быть, — потому и знают умом так мало. Правда, вещи, доступные их уму, они воспринимают так, как будто могут действовать в них уверенно. Воля развивается медленно. И эвритмия — это, кроме всего прочего, попытка вернуть воспитание воли общему развитию человечества. А раз эвритмия берется лечить, то нам приходится отметить следующее. Необходимо сказать: гипертрофия ума ярко выражена и в органических явлениях, сопутствующих развитию речи/72/. Уже сегодня в нашей современной цивилизации из-за ее сверхчеловеческого характера речевое развитие делается бесчеловечным, ибо сегодня мы усваиваем языки так, что в нас почти не осталось чувства, живого чувства того, что заложено в словах. Слова, дескать, просто знаки. Что же за чувство у нас осталось, что же заложено в словах? Интересно знать, многие ли готовы заметить, что, когда мы учимся говорить (в нашем случае по-немецки), то в слове Kоpf* мы встречаем форму округления, изгиба — что я и рисовал, — это идет от Kohl**. Поэтому и говорят Kоhlkopf***, это ретуширование, в этом сложном слове мы просто метаморфизуем округлость. Вот что выражено здесь. Тогда как в романских языках, говоря testa, testare**** выражают, скорее, душу, внутреннюю работу головой. Люди утратили чуткость к этим заложенным в языке несходствам, язык стал абстрактным. Вы идете по земле ступнями. Почему мы зовем их Fuse? Видите ли, это метаморфоз слова Furche***** возникший потому, что человек видел: ступая, мы чуть заметно бороздим землю. Лежащая в основе языка образность полностью утрачена, и, желая ее вернуть, нужно обратиться к эвритмии. И в сущности, каждое слово — я передаю факт, находящий свое выражение в тончайшем организме человека (передаю в грубых чертах, но более точных слов у нас нет), — каждое усвоенное слово, не будучи услышанным образно, служит внутренней причиной болезни. Так что можно сказать: современное цивилизованное человечество хронически страдает от плодов абстрактного усвоения речи, внеобразного восприятия слова. Это имеет самые серьезные последствия, настолько серьезные, что сопутствующие органические явления прежде всего сказываются в сильнейшей тенденции ритмической системы к деритмизации, в тенденции к бездействию обменных сил у тех, кто довел свой язык до абстракций. Но есть возможность возместить немалый ущерб, наносимый ныне человеку языком. Язык, усвоенный в раннем детстве вне всякой наглядности, действительно вызывает состояния, которые позднее перерождаются — перерождаются во всевозможные формы болезни, хоть с ними и можно бороться с помощью терапевтической эвритмии. Так что лечебную эвритмию можно сделать органичным звеном всей практики врачевания в целом.
Поистине тот, кто понимает, что умственное развитие, в сущности, не чуждо болезни (с болезнетворностью умственного развития приходится как-никак смириться), должен иметь в виду, что борьба с этой болезнетворностью цивилизации требует не только внешнего, физического изучения, но и внешних лечебных средств. И раз в эвритмическое движение мы вносим душу и дух, то поэтому и можем бороться с тем, что ими же причиняется внутренне, на другом полюсе, — когда в раннем детстве они зачастую действуют так, что результат их деятельности, перерождаясь в более позднем возрасте, ощущается как причина болезни. Бот что я думал сказать сегодня.
* Голова (нем.).
** Капусты (нем.).
*** Кочан капусты (нем.).
**** Голова, завещать (ит.).
***** Борозда (нем.).