Борис Поплавский

Творчество Бориса Юлиановича Поплавского (1903–1935), эмигрировавшего в 1920 г., получило широкое признание через много лет после трагической гибели писателя. Прижизненная критика была в целом благожелательной, но не более того: М. Цетлин, например, закончил свою рецензию на дебютный стихотворный сборник «Флаги» словами о том, что «Поплавский вызывает опасения и надежды. Но заложены в нем большие поэтические возможности»1. Ни одно упоминание

об этом поэте не обходилось без указаний на недостатки его произведений, а вот веру в его значительный потенциал разделяли не все.

Настроения существенно изменились в 1935 г., что объясняется не столько прогрессом самого Поплавского, сколько известием о его преждевременной кончине. Одно за другим на протяжении десятилетий появлялись оставшиеся в рукописях произведения писателя, но, как признают даже самые преданные почитатели, ничего кардинально нового в его творческий портрет они не добавили по сравнению с тем, что стало известно после публикации «Флагов». Возможно, что Поплавским интересовались бы сейчас значительно меньше, если бы о нем не вспомнил несколько раз В.В. Набоков в своих мемуарах 1950–1960‑х годов2. Разумеется, оценки автора «Дара» столь же важны для русской литературы прошлого столетия, как «пушкинские весы» – для золотого века, но в таких случаях всегда возникает подозрение: не являются ли запоздалые комплименты (не только набоковские) всего лишь выражением вины и знаком раскаяния? Не преувеличены ли посмертные восторги современников, не стремились ли кое‑кого попросту «задеть кадилом»? Попробуем без эмоций разобраться в наследии этой противоречивой личности.

Легче всего Поплавского «развенчать». Такое желание появляется и потому, что первые исследователи проявляют трогательную заботливость, хронически не воспринимают критику и при каждом удобном случае защищают своего подопечного. Много верных и горьких слов сказано Р. Гальцевой, в статье которой собраны едва ли не все негативные отзывы о писателе и сделана попытка на их фундаменте вывести общую оценку его деятельности. При этом допускается перекос в другую сторону, и Поплавский предстает расчетливым мошенником, чья «главная задача – выделиться»: «Наш герой в своем неустанном беге за славой, в своем нетерпеливом желании стать “общепризнанной знаменитостью”, о чем он мечтал вслух, никаких преград не знал и нажимал на все регистры сразу…»3.

Однако существовали и другие пути к признанию, которыми Поплавский сознательно не пользовался. Снискать расположение «старших» можно было не юродством, скандалами и знаменитыми черными очками, а, допустим, публичной лестью, до чего он почти не опускался. Поплавский был глубоко несчастной, нравственно ущербной личностью, не принимавшей обычаи этого мира, истерично ищущей оправданий. Следует говорить прямо: он был очень больной человек, в его здоровом, атлетичном теле ютился неприкаянный дух, что проявлялось, как отмечали многие современники, во всплесках затаенной агрессии, на редкость тяжелом взгляде, странном образе жизни. Компрометирующего материала на Поплавского собрано более чем достаточно, и об этом позаботились не только знакомые, но и он сам, откровенно рассказавший о своих неврозах, хулиганстве, пристрастии к наркотикам и алкоголю. Но вопреки всему и поверх всего этого у писателя были две вещи, позволяющие отнестись к нему с уважением: он обладал даром и имел собственную правду, во имя которой продолжал существовать.

Первые стихи Поплавского написаны еще в России и интересны прежде всего как факты творческой биографии автора. «Караваны гашиша» и «Стихи под гашишем» (1918) дают представление о пагубных привычках поэта, «Ода на смерть Государя Императора», «Мои стихи о водосвятии» и «О большевиках» (1920) характеризуют его общественные воззрения, причем последнее из этих произведений, думается, устанавливает своеобразный рекорд убожества политической лирики, завершаясь словами: «Вы сволочь и есть»4. В 1920 г. было опубликовано стихотворение «Герберту Уэллсу», две части которого противопоставлены одна другой – бодрые футуристические декларации в духе Маяковского сменяются усталым признанием сумасшествия современного человека.

С 1921 г. семья Поплавских поселяется в Париже, и начинающий поэт попадает в атмосферу «Монпарнаса», «международного прибежища неудачников, лентяев и упадочников всякого рода, пола и возраста»5. Здесь, по сути, и начинается трагедия Поплавского, если не брать в расчет его тяжелое детство и сложные отношения с родственниками. Слишком просто было бы объяснить все его несчастья тем, что он «попал в плохую компанию», но ясно, что поэт общался не с теми людьми, которые действительно могли бы ему помочь, скорректировать развитие его природного, дикого таланта. Увы, ему так и не удалось, как он «часто мечтал», «быть другом Тютчева, Рембо или Розанова»6. Поплавскому скорее повредили похвалы известных «покровителей молодежи» Г. Иванова и Г. Адамовича, их сомнительные идеалы и вкусы. Как писал В.Ф. Ходасевич, «увлекаясь жизненными и отчасти философическими проблемами, он остывал к проблемам литературным… Иными словами, работа над собою как человеком совершалась в нем не параллельно работе поэтической, как бы следовало, – а за счет этой второй работы и в ущерб ей… В конце концов, ему угрожала опасность из субъекта литературной деятельности, поэта, превратиться в ее объект – в интересную и сложную личность, которая себя выражает в жизни…»7.

Известно, что Поплавский планировал опубликовать шесть поэтических книг: «Флаги» (вышла в Париже в 1931 г.), «Снежный час: стихи 1931–1935» (напечатан посмертно, как и последующие сборники, другом автора Н. Татищевым в 1936 г.), «В венке из воска» (Париж, 1938), «Дирижабль неизвестного направления» (1965, подготовлен поэтом в середине 1920‑х годов), «Автоматические стихи» (1930–1933, обнаружен в архиве в 1998 г., составлен около 1934 г.), «Домой с небес, или Над солнечною музыкой воды» (по‑видимому, неосуществленный замысел). Незадолго до смерти Поплавский подготовил план издания своего поэтического наследия, так что о нем имеется достаточно полное представление. Автор первой диссертации о Поплавском француженка Элен Менегальдо8 обозначает творческую эволюцию поэта как путь от футуризма к сюрреализму, от нередко «заумных» до «автоматических» стихов, верлибра и импровизации. Поэзия безусловно является наиболее ценной частью его творческого наследия, именно ей Поплавский обязан своей славой.

В книге «Флаги» собраны стихотворения 1923–1930 гг. Понять смысл ее заголовка и центрального образа помогает фрагмент из романа «Аполлон Безобразов», в котором один из героев говорит об особой форме покоя – «не о полной неподвижности и небытии, а об иной жизни, подобной жизни флагов на башнях, во время которой медленно зреет и повторяется какой‑то глубинный и золотой процесс»9. Взгляд героя постоянно обращается вверх – туда, где трепещет и бьется знак другой реальности, доступной в снах и после смерти. Книга «Флаги» монотонна, здесь звучит один мотив, та самая тоскливая «парижская нота», убаюкивающая читателя до тех пор, пока мерное течение стиха не взорвется оглушительным образом. В знаменитом стихотворении «Черная Мадонна» (1927) поначалу ничто не предвещает трагических финальных строф:

Синевели дни, сиреневели,

Темные, прекрасные, пустые.

На трамваях люди соловели.

Наклоняли головы святые,

Головой счастливою качали.

Спал асфальт, где полдень наследил.

И казалось, в воздухе, в печали,

Поминутно поезд отходил… (С. 49).

Далее описывается народное гуляние, музыканты и военные, но эффектная концовка, несмотря на некоторые признаки неблагополучия в этом мире, вряд ли может получить рациональное истолкование:

Вдруг возникнет на устах тромбона

Визг шаров, крутящихся во мгле.

Дико вскрикнет черная Мадонна

Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар, ночной, священный, адный,

Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,

Запорхает белый, беспощадный

Снег идущий миллионы лет (С. 50).

По сути, «Флаги» – единая лирическая поэма, бессюжетная, выполненная в одной тоскливой тональности, причем стихотворения могут прямо продолжать друг друга, как «Девочка возвратилась, ангел запел наугад…» передает эстафету «Черному зайцу». Цветовую гамму книги образуют акварельные оттенки, мягкие, даже жеманные полутона (лиловый, розовый, фиолетовый, малиновый, сиреневый). Ограничен и набор постоянных образов, наплывающих снова и снова: море, стихия (буря, метель, дождь), Север (холод, лед, снег), роза, ангел, солнце, дух, музыка, граммофон, дирижабль (поезд, корабль). Почти обязательна в последних строфах стихотворений смерть в том или ином виде («Дух музыки», «Саломея» и многие другие). Цепь ярких, но не складывающихся до поры в единое целое образов, малопонятное бормотание венчается ясным выводом о смерти, поджидающей все сущее, скрывающейся где‑то рядом. Одно из ключевых стихотворений книги – «Розовый час проплывал над светающим миром…» – содержит намеренно заостренное противопоставление видимого и подспудного:

Солнце сияло в бессмертном своем обаянье.

Флаги всходили, толпа начинала кричать.

Что‑то ужасное пряталось в этом сиянье.

Броситься наземь хотелось, забыть, замолчать (С. 55).

Иногда стихотворение кажется необязательным комментарием к названию: удачные, глубокие заголовки (например, «В венке из воска») как бы и не нуждаются в дополнительных пояснениях. Здесь становится очевидной та своеобразная черта автора «Флагов», о которой писал Ходасевич в 1938 г.: «Поплавский идет не от идеи к идее, а от образа к образу, от словосочетания к словосочетанию, – и тут именно, и только тут, проявляется вся стройность его воззрений, не общих, которых он сам до конца не выработал и не осознал, но художественных, чисто поэтических, которые были в нем заложены самой природой…»10. Традиционный образ нередко трансформируется в его стихах для того, чтобы подчеркнуть важное несоответствие кажущегося и истинного. Кроме уже приведенных примеров, можно упомянуть в этой связи доброго волка, смертоносную весну, зловещего зайца, поющую и танцующую смерть («Dolorosa»). Особого внимания заслуживает восприятие света героем книги. В большинстве случаев это атрибут гибели: уже в первом стихотворении «Орлы» приходится «глаза от солнца увернуть» (с. 27), в «Серафите 1» свет уподобляется лезвию (с. 95), далее говорится о предсмертном сне и благотворном вечере («Стоицизм»), о том, что днем лучше спать («Целый день в холодном, грязном саване…»), жить в бесконечной ночи («Мир был темен, холоден, прозрачен…»); и это только часть примеров. Последняя строфа книги, завершающая и стихотворение «Солнце нисходит, еще так жарко…» (1930), не оставляет сомнений в том, что тьма предпочтительнее света:

Над башней проносятся поздние птицы.

Как быстро о солнце листва забывает.

Рука открывает святые страницы.

Глаза закрываются. Боль убывает (С. 100)11.

Ночью души находятся в раю, а с утра вынуждены возвращаться в земной ад («Жалость», «Розовый час проплывал…», «Детство Гамлета»). Понятно, что в таком контексте и смерть совсем не страшна: душа счастлива вернуться назад («Рукопись, найденная в бутылке»), настоящий праздник возможен лишь в ином мире («Смерть детей»), там игры и отдых, и даже елке приятно умереть («Девочка возвратилась, ангел запел наугад…»). Но все же и здесь, на земле, герой Поплавского находит отраду в творчестве. Зоопарк, в котором томятся души, изображен в стихотворении «Покушение с негодными средствами» (1925), посвященном Илье Зданевичу:

Так наша жизнь, на потешенье века,

Могуществом превыше человека,

Погружена в узилище судьбы.

Лишь пять шагов оставлено для бега,

Пять ямбов, слов мучительная нега

Не забывал свободу зверь дабы (С. 32–33).

Стихи Поплавского часто кажутся неряшливыми и дилетантскими, что зафиксировали многие рецензенты «Флагов». Набоков, в частности, был поражен количеством явных погрешностей, но в той же статье, где он делает вывод о поэтической беспомощности Поплавского, отмечен ни на что не похожий, пронзительный звук его лиры12. Вот эта нота и делает его бесспорной величиной, не гениальным, но значительным поэтом масштаба Бальмонта, Волошина или Хлебникова. Бездарных произведений достаточно у всех названных, однако то, что ими сделано, их достижения не подлежат сомнению.

К созданию романа писатель часто приходит как к вершине, через малые прозаические формы. Стадию «разгона пера», накопления навыков, ученичества Поплавский со свойственной ему самоуверенностью миновал, сразу взявшись за сочинение трилогии. Вряд ли это пошло на пользу делу: увы, романы Поплавского – в значительной степени неудача. Перед нами именно «проза поэта» в худшем смысле этого словосочетания. Их не спасают смелые попытки писать «под Джойса», «подобно Прусту» или «как Андрей Белый», ибо то, что удавалось величайшим мастерам прозы ХХ в., в исполнении Поплавского, как правило, выглядит наивным и ненужным. Авторам «Улисса» и «Петербурга» было по силам оживить формальный прием, а вот создатель «Аполлона Безобразова» просто механически перенимал модернистские методы. Ошибочно думать, что публикации его художественной прозы в 1930‑е годы помешали происки «врагов»: достоинства романов невелики, событием в литературной жизни русской эмиграции они не могли стать и закономерно не стали.

Оба романа («Аполлон Безобразов», 1926–1932, и «Домой с небес», 1934–1935) напечатаны только в 1993 г., хотя отдельные главы из первого появлялись в журнале «Числа» еще при жизни автора. Важно помнить о том, что перед нами две части трилогии, завершить которую автор не успел. Поэтому судить об общем замысле следует с осторожностью, ибо то, к чему приводит Поплавский своего героя в финале «Домой с небес» – лишь промежуточный вывод, который мог быть отвергнут в третьей части («Апокалипсис Терезы»). Считается, что эти романы – почти автобиография, чуть ли не «человеческий документ», а суждения автора по данному вопросу противоречивы13. Как бы там ни было, можно поверить писателю в том, что они задуманы как «попытка оправдать Нашу жизнь, роскошную и тайную, необыкновенно трогательную и значительную и вместе с тем никакую – со стороны смотря…»14. Обратим внимание на прописную букву и загадочность, что свидетельствует о предельно серьезном отношении к обществу, изображенному в романах.

Аполлон Безобразов, как нетрудно догадаться, назван так не случайно: рассказчики и в первом, и во втором случаях и тянутся, и отталкиваются от него. Более того – на этого персонажа они пытаются переложить ответственность за все свои неудачи, хотя сам Аполлон не делает видимых усилий, чтобы им навредить. В первой части повествование ведется через некоего Васю (о том, как его зовут, читателю поведают лишь в 14‑й главе, а всего глав 18). Это молодой эмигрант, поэт, недавно покинувший родных, страдающий от одиночества и бедности, чья душа «искала чьего‑то присутствия», «искала защиты» (1993, 25). Именно рассказчик навязывает свое общество Аполлону Безобразову, затем обретает «зловещий нищий рай» на Монпарнасе. Характеристика Аполлона Безобразова, к которой Поплавский возвращается вновь и вновь, не делает этот образ вполне определенным. В качестве прототипов для него называют друзей автора И. Зданевича и А. Гингера, и вполне вероятно, что перед нами попытка объяснить для себя загадку вполне определенной личности. Однако фигура эта противоречива, ее очертания расплывчаты: автор, например, то сообщает, что Аполлон вообще не читал книг, то упоминает о круге его чтения. Главная его особенность – предельная отчужденность от реальной действительности, постоянное фактическое «отсутствие», презрение к общепринятым ценностям. Окружающим он представляется «демоном», причем в романе сознательно делается акцент на «бесовской» сущности этого героя, его противостоянии Богу. Вася боится Аполлона, но не имеет сил отказаться от него и его мира.

Поначалу действие происходит в Париже, что позволяет Поплавскому показать специфический быт «дна» русской эмиграции, напоминающего шаблоны советского времени: «гниение» и «разложение», кабаки и разглагольствования о народе‑богоносце. В пятой главе круг друзей пополняет Тереза (Вера), неоценимую помощь которой оказал именно Аполлон, равнодушный, казалось бы, ко всему на свете. Несколько глав посвящено рассказу о ее жизни, исключительно чистой и самоотверженной; возможно, она должна была стать центральным персонажем трилогии. Наивная, искренняя набожность Терезы сводит с ума священника Роберта и затем заставляет страдать Васю, безнадежно полюбившего святую.

Вскоре появляется новое лицо – Тихон Иванович Богомилов, которого все стали звать Зевсом за практическую хватку и солидный вид. В 10–13 главах Зевс помогает героям, истратившим последние деньги, обрести кров в загородном доме, а после они находят приют в замке «Авероэса», странного немногословного человека, которого, видимо, тоже околдовал Аполлон Безобразов. Заключительные эпизоды этой истории посвящены разрушению связей между героями. Все они, кроме Зевса, существуют в каком‑то полусне, пережевывают одни и те же теологические проблемы и не способны хоть чем‑либо систематически заниматься. Впрочем, Аполлон увлекается исследованием старых подземелий, но и это ставят ему в вину, так как, рассуждают герои, зло тянется ко злу.

Скорое приближение развязки знаменует появление сумасшедшего Роберта: приводит его, кстати говоря, Вася, привечает Тереза, а пострадавшим в итоге оказывается Аполлон Безобразов. Почувствовав влечение Терезы к Аполлону, Роберт решает расправиться с мнимым соперником и пытается во время путешествия по горам сбросить того в пропасть. Безобразову удается выстоять, но после победы он оказывается на узком уступе, откуда в одиночку спуститься невозможно. Здесь‑то и выясняется (глава 16), что он тоже человек, что ему на самом деле не хочется «уходить». Сознательно или нет, но Поплавский оправдывает Аполлона, причем занятно, что дела и мысли этого персонажа находятся в странном диссонансе с тем, что о нем думают окружающие. Обиды Васи на него, в сущности, необоснованны, ведь не сумел же Безобразов оказать дурное влияние хотя бы на Зевса. В последней главе герои снова оказываются в Париже, Тереза уходит в монастырь, а Вася смиряется перед простонародным величием и «земляной верой» Богомилова. Заканчивается роман под тот же «печальный звук» дождя, которым он начинался, но теперь он не тревожит героя, а умиротворяет его душу.

Таким образом, виновность Аполлона Безобразова вызывает большие сомнения. В конце концов Вася страдает от собственного безволия, а рассказчик следующего романа вызывает еще более противоречивые чувства. Ходасевич очень точно написал, что «Поплавскому жизнь открывалась как слезная, мещанская драма, герои которой вызывают жалостливое сочувствие своему медленному, повседневному, безвыходному мучению»15. Именно так смотрит на мир Олег, «кофейный юноша», уподобляемый «человеку из подполья», от лица которого по большей части ведется повествование в романе «Домой с небес». Не хочется верить, что у него много общего с автором: что бы там ни говорили мемуаристы, Поплавский‑поэт бесконечно выше истеричного, злобного Олега, сочиняющего, по сути, расширенный вариант «Распада атома» и поднимающегося над собой только в поэтических фрагментах.

Второй роман продолжает первый, а путаница с именем главного героя не касается остальных персонажей. Прошло шесть лет (время действия – 1933–1934), все герои изменились, кроме Аполлона, принявшего теперь обличье «студента теологии» (1993, 192). Олег, наделенный воспоминаниями Васи, едет к морю и там мучается от любви к девушке Тане. Проблема такова: могут ли любовь и счастье спасти от бессмысленной суеты Монпарнаса? Олегу кажется, что он ставит такой эксперимент. На самом же деле его любовь «больная» (1993, 224), он всерьез полагает, будто Бог ревнует его к людям (1993, 322, 329 и др.). Запутавшись в отношениях с Таней, он вновь бредет на Монпарнас и встречает там распутную особу из купеческой семьи по имени Катя. Олег открывает для себя ранее незнакомую «звериную жизнь» (1993, 258), но оказывается, что он к ней очень хорошо подготовлен, по крайней мере в той части, что относится к борьбе за существование. С Катей он расстается, так сказать, по идеологическим причинам – ее купеческая скупость вызывает у Олега «классовую» ненависть. В 8‑й главе он снова сближается с Таней, вроде бы обретает душевное равновесие, пытается заработать, однако все рушится за один вечер (глава 9). Буря в его душе поднялась из‑за пустяка, обычного непонимания, раздутого до вселенских масштабов. «Да, я – дегенерат, холуй, подхалим, сортирный писатель, но христианин. Пойми, скотина, христианин…» (1993, 319). Неудивительно, что остальные персонажи с трудом понимают Олега. Последняя глава романа содержит внутренний монолог, в котором главный герой «отвердевает» и «каменеет», готовится отомстить врагам и возвращается туда, откуда пришел: в заключительном диалоге с Аполлоном выясняется, что «земля не приняла» возвышенного героя, он снова «в раю друзей» (1993, 339). Но именно Безобразов произносит здесь фразу, возможно, имеющую решающее значение для понимания книги: «И все‑таки у тебя, там где‑то, нагажено среди райских цветов» (1993, 329).

Олег не задумывается о том, что «стервами» оказались лишь две женщины, что мир больше Парижа, что он не один у Бога. Он вечно позирует, даже перед продавцами и случайными прохожими, его помыслы и размышления часто отвратительны, и, кроме того, есть одна у мистика мечта – купить радиоприемник и слушать весь мир. Не каждый презренный мещанин додумается до всего этого. Последняя надежда для Васи‑Олега – Тереза, не показывавшаяся из‑за стен монастыря во второй части, но, вполне возможно, ее выход в третьей должен был разрешить все вопросы.

Большим писателям принято прощать их недостатки, порой весьма существенные. Борис Поплавский – тонкий, оригинальный лирик с сильным голосом, которому очень не повезло. Долго искавший свое призвание Пастернак достиг большего, чем Поплавский, вовсе не потому, что превосходил его талантом. Просто не нашлось человека, немного подтолкнувшего бы это «цветочное дитя»16 на правильный путь. И тем не менее поэтическое наследие Поплавского, его боль и тоска останутся надолго именно потому, что истинное искусство сильнее любых «обстоятельств».

_______________________________________________________________________

1 Цетлин М. Борис Поплавский. «Флаги» // Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 180.

2 «Другие берега»: «…кстати, хочу тут покаяться, что слишком придрался к ученическим недостаткам Поплавского и недооценил его обаятельных достоинств» (Набоков В.В . Русский период. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. СПб., 2000. С. 317). «Память, говори»: «Я не знал умершего молодым Поплавского, далекую скрипку между близких балалаек. Его заунывного звука я никогда не забуду, как никогда не прощу себе раздраженной рецензии, в которой напал на пустяковые недочеты его неоперившихся стихов» (Набоков В.В . Американский период. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. СПб., 1999. С. 564).

3 Гальцева Р. Они его за муки полюбили // Новый мир. 1997. № 7. С. 220.

4 Поплавский Б.Ю. Сочинения. СПб., 1999. С. 254. Далее стихотворения Поплавского цитируются по этому изданию с указанием номера страницы в тексте.

5 Ходасевич В. Жалость и «жалость» // Звезда. 1995. № 2. С. 96.

6 Поплавский Б. Неизданное: Дневники. Статьи. Стихи. Письма. М., 1996. С. 285.

7 Ходасевич В. Два поэта // Звезда. 1995. № 2. С. 102.

8 «Воображаемая Вселенная Бориса Поплавского». Фрагмент опубликован в журнале «Литературное обозрение» (1996, № 2).

9 Поплавский Б. Домой с небес: Романы. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 118. Далее прозаические произведения Поплавского цитируются по этому изданию с указанием в тексте года выхода и номера страницы.

10 Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. СПб., Дюссельдорф, 1993. С. 179.

11 Э. Менегальдо упоминает, что «Поплавский, принимающий наркотики с юности, должен был страдать от дневного света» (Литературное обозрение, 1996, № 2, с. 23).

12 Борис Поплавский в оценках… С. 167–168. Показательно, что и здесь Набоков словно поправляет Поплавского, цитируя не книжный вариант строки («как ужасны огромные жизни»), а ее журнальную версию, напечатанную в «Современных записках» – «орлиные жизни» (см. комментарии С.А. Ивановой к изданию: Поплавский Б.Ю. Сочинения. СПб., 1999. С. 372).

13 См.: Аллен Л. Домой с небес. О судьбе и прозе Бориса Поплавского // Б. Поплавский Домой с небес: Романы. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 17–18.

14 Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. М.; Дюссельдорф, 1997.

С. 106.

15 Ходасевич В. Два поэта // Звезда. 1995. № 2. С. 102.

16 В 1960‑е годы Набоков говорил американскому слависту С. Карлинскому о Поплавском: «Он был, в конце концов, первый хиппи, настоящее цветочное дитя» (Набоков В.В. Русский период. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. СПб., 2000. С. 836).