2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XIX. Режим социального протектората

Тут можно усмотреть действие некой воли. Это первый ответ, который приходит людям на ум. Разнообразные мифы, к сожалению, еще не ставшие предметом систематического исследования, объясняют функциональное разделение людей на различные категории, каждой из которых подобает определенное поведение. Такая организация общества, объясняют они, была предписана каким-то распорядителем, демиургом, героем или даже баснословным животным, и рабская верность традиционным формам поведения — плод почитания и страха. Здесь12 установление порядка в природе и обществе мыслят одновременным и взаимосвязанным. Там, напротив, сознают, что вещи, не обладающие волей, управляются иначе, нежели человеческие существа. У последних был особый учредитель; со временем ему перестают суеверно поклоняться; миф разрешается в нечто худшее: в ложную историю. Некий человек создал социальную организацию, значит, другие могут перестроить ее на других началах. Священный ужас перед каким-либо изменением естественно сменяется верой в возможность любого изменения. Заблуждение крайнего консерватизма породило свою противоположность — заблуждение утопизма. И это неудивительно, так как остаются в той же системе, придерживаясь волюнтаристической концепции общественного порядка.

Концепция его законосообразности, которая может появиться лишь на определенной стадии развития человеческого ума, исходит из признания законов природы и утверждает, что человеческое общество тоже имеет свои естественные законы. Они обеспечивают и сохраняют общественный порядок, беспрерывно восстанавливают и усложняют его. При всей справедливости этого тезиса, его применение порочно из-за необдуманного уподобления «сил», движущих людьми, «силам» природы, а также из-за простительной неспособности провести различие между «законами», управляющими неоду-

12Я намеренно употребляю расплывчатую формулировку «Здесь… там, напротив…», не указывая никакой логической последовательности, чтобы ясно обозначить, что я не ставил перед собой нелепой задачи вместить в одну страницу исследование мифов и доктрин, относящихся к общественному порядку. Я ссылаюсь на них лишь в той мере, в какой этого требует ход рассуждения. Надеюсь когда-нибудь вернуться к ним в Теории общества.

481

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

шевленными вещами, и теми, которые управляют существами, наделенными свободой воли. Так что в конце концов приходят к известному квиетизму.

Две вкратце изложенные нами точки зрения — волюнтаризм и квиетизм — порождают вульгарный социализм и вульгарный либерализм, не заслуживающие обсуждения.

Необходимо предпринять положительное исследование путей сохранения и восстановления социальной гармонии. О том, чтобы делать это здесь, не может быть и речи. Мы удовольствуемся замечаниями, которые будут развернуты и, возможно, пересмотрены в другом месте.

Образы поведения

Начнем с малого. Рассмотрим отдельного человека в обществе, выполняющего какую-то функцию и придерживающегося какого-то поведения.

На ум естественно приходит некий подвижный элемент, описывающий заданную кривую. Какая сила предопределяет для него эту кривую и заставляет его следовать этой траектории?

Эгоизм, отвечает нам школа Гоббса и Гельвеция, забота о собственном интересе! Исходя от этого, все общественные институты объясняли как результат естественного и необходимого сложения эгоистических интересов. Приверженцы этой идеи создали прекрасные интеллектуальные построения13, и было бы нелепо осуждать их за такую направленность мыслей. К подобной концепции их склонило естественное для ученых желание отыскать в моральной области простой принцип, играющий ту же роль, что и сила — в физическом мире.

Как бы ни претил нам их постулат, мы должны были бы выразить им признательность, если бы им удалось построить последовательную систему. Но это не так. Они подводят эгоизмы к общему благу, только предположив в них невероятную расчетливость и прозорливость. Однако интересы недальновидны, и наши философы вынуждены обеспечивать

13См., в частности, весьма связную систему Иеринга: Ihering. Évolution du Droit (Zweck im Recht), éd. fr. O. de Meulenaere. Paris, 1901.

482

Глава XIX. Режим социального протектората

посредством принуждения порядок, для установления которого отнюдь не достаточно одного разума. Постулируя достаточную эффективность эгоизма, они в дальнейшем признают необходимость подавления и в конечном итоге отводят принуждению слишком большую роль.

Полагают ли общественный порядок основанным на хорошо обдуманном интересе или на репрессивном принуждении, в обоих случаях ошибка связана с погрешностью наблюдения.

Ни тщательный расчет наибольшей выгоды, ни страх перед уголовной ответственностью не детерминируют в значительной степени действия конкретного человека или его отказ от каких-то действий. Он действует под влиянием чувств и убеждений14, которые обусловливают его поступки, его порывы и влечения. Никто из нас не спрашивает себя ежедневно, когда наступает время отправляться в поле, на завод, в учреждение: «Идти мне или нет?» Так же как никто не спрашивает себя, увидев ребенка в опасности: «Спасти мне его или нет?» Или при виде соседа с туго набитым портфелем: «Выхватить или нет?»

Мы животные, вышколенные для жизни в обществе. Ясное сознание своего интереса, страх перед наказанием дают нам лишь дополнительные силы, чтобы подавить какое-то предосудительное побуждение. Но такие случаи редки. Обычно мы ведем себя как добрые родственники, друзья и соседи, как исполнительные работники, потому что это наша вторая натура, впрочем, развившаяся на основе общительности и благожелательства, которые не следует недооценивать.

Как же действует эта вторая натура? Не претендуя на объяснение, скажу, что, очевидно, посредством образов. Обыденный язык часто дает ключ к психологии. Когда мы говорим: «Не представляю себе, чтобы я мог так поступить», мы обнаруживаем, что руководствуемся определенными образами поведения.

С детства многочисленные воспитатели формируют в нас эти образы. Это не только родители, учителя, священнослужи-

14Заметим, что наш частный интерес, когда мы сознательно руководствуемся им, может рассматриваться лишь как одно из убеждений, поскольку мы, конечно, никогда не располагаем всеми элементами оценки, позволяющими нам выявить наш подлинный интерес.

483

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

тели, начальники, но и соученики, которыми мы восхищаемся, коллеги, которые нас воодушевляют, выдающиеся люди прошлого, вдохновляющие нас своим примером. То, что можно назвать «социальной наследственностью», здесь гораздо сильнее физической наследственности: семья, отечество, избранное нами поприще оказывают на нас огромное влияние.

Все, что нас окружает, подсказывает нам наши обязанности; мы должны только подражать, только повторять. Постоянно наблюдаемые действия других, постоянно восхваляемые поступки доставляют нам образцы, которым мы следуем, не отдавая себе в этом отчета. Даже на смертном одре великие люди воспроизводят выражения и жесты, заимствованные в исторических сочинениях или у поэтов.

Эти властные образы управляют нашим поведением, делают его предсказуемым для наших современников и совместимым с их деятельностью и поступками. Они сохраняют социальную гармонию.

О социальной регуляции

Отсюда следует, что искажение образов поведения ставит эту гармонию под угрозу. Это может произойти даже в неподвижном обществе, где поколения за поколениями распределяют между собой в одних и тех же пропорциях одни и те же обязанности и занятия. И это почти неизбежно происходит в быстро эволюционирующем обществе, где без конца создаются новые функции и новые образы жизни.

Возьмем первый случай. Каждый член общества, приобретающий новое социальное положение и осваивающий новое занятие, является преемником, воспитанным примерами и уроками. Он прошел обучение у того, кого он заменит, будь то у средневекового каменщика или у римского императора. Долг его прост и ясен. Однако он может им пренебрегать. Это — явление упадка нравов, на которое древние обращали пристальное внимание.

Началом его может стать упадок религиозных верований, сопровождаемый взлетом рационализма, который, обрушиваясь на все «предрассудки», управляющие поведением, оказывается неспособным заменить их и порождает анархию мнений. Но причину этого нарушения можно увидеть и в разло-

484

Глава XIX. Режим социального протектората

жении элит, приводящем к разрыву подлинного общественного договора — того, в силу которого каждый человек ведет себя соответственно своему функциональному типу, при условии что другие люди, с которыми он связан, ведут себя соответственно своим типам. Разлад распространяется сверху вниз, и часто потрясение духовных основ есть только следствие, ибо человек скорее будет сомневаться в своей религии, усомнившись в своем епископе, нежели наоборот. Таким образом гармония нарушается даже в неподвижном обществе.

Насколько же труднее поддерживать или, вернее, беспрерывно восстанавливать ее в развивающемся обществе, где к старым видам деятельности без конца прибавляются новые, влекущие за собой новые формы поведения и требующие адаптации даже тех форм, которые не претерпели непосредственного изменения.

Осмыслив всю сложность проблемы, мы будем удивляться не столько функциональным нарушениям в развивающемся обществе, сколько высокой степени согласования, обеспечиваемой скрытым автоматизмом; мы поймем характерное для XIX века восхищение механизмами регуляции15; но мы уясним себе также, что, накапливаясь, нарушения в конце концов превосходят допустимый уровень, особенно если механизмы постепенно утрачивают силу.

Эти механизмы, по существу, не познаны, практически не изучены. Но, возразят мне, разве экономисты не проанализировали во всех деталях сложные взаимодействия? Конечно, но заблуждение состоит именно в том, что думают, будто проблема целиком находится в ведении экономистов. Они могут объяснить нам, как растущее предложение автомобилей постепенно сокращает спрос на лошадей и экипажи и наконец полностью уничтожает его; как автомобильные заводы поглощают каретников, шорников и прочих мастеров; как конюшни превращаются в гаражи. Но даже если бы количественная адаптация достигла совершенства, оставался бы бесконечно более важный вопрос о качественной адаптации. Сравним шорника, живущего в квартале Храма*, рядом со своей мастерской, и его сына, затерявшегося в безымянной и космополитичной толпе рабочих Ситроена, проживающих в при-

15Восхищение, наиболее показательное выражение которого мы найдем у Спенсера.

485

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

городе. Мы увидим разительную перемену в морали, чувствах и убеждениях. Перемену, которая не может не отразиться на самом основании общества и в конечном счете затрагивает даже подвижный баланс спроса и предложения.

Политическая экономия может быть наукой благодаря тому, что она рассматривает социальную жизнь, человеческую деятельность, отношения между людьми и удовлетворение потребностей как кругообращение одной и той же энергии, то кинетической (труд), то потенциальной (богатство), но однородной и всегда измеримой в единицах стоимости. Но именно с тем, что делает ее наукой, связана ее неспособность объяснить всю социальную действительность и даже осмыслить все явления, относящиеся к ее собственной области. Она раскрывает причины, по которым капиталы уже не вкладываются на местах при посредничестве местных банкиров, а стекаются

вогромные финансовые фонды и оттуда перераспределяются

внациональном и даже международном масштабе; но ей не нужно особо отмечать то, что люди, заправляющие капиталами, стали другими, принадлежат к различным типам, руководятся совершенно несхожими образами поведения. Она показывает регулятивное значение биржевой игры, но не выясняет, какие темпераменты привлекает и какие характеры вырабатывает биржа. Это наука ценная, но привитая на ложную психологию, которая рассматривает человека как точечную массу, движимую исключительно силой интереса.

Поэтому экономист последним замечает социальную дисгармонию: чтобы на нее обратили внимание, она должна затронуть количественную адаптацию. В конце концов это и произошло. И нарушение экономических функций обнаружилось в виде трудностей в непроизводственной сфере, заставивших признать застарелую болезнь общества.

Новые функции требуют новых принуждающих образов

Эта болезнь состоит в социальной разобщенности, не-связ- ности, в несовершенном соединении негармоничных, безнравственных поведений.

Негармоничное поведение происходит от сопутствующего развитиюобществаискаженияобразовповедения.Общественное

486

Глава XIX. Режим социального протектората

развитие не дает достаточно быстро достаточно четких и достаточно императивных образов, способных руководить людьми в новых ситуациях. Люди предоставлены внушениям интереса, которые, даже если им противоборствует страх перед уголовными санкциями, бессильны обеспечить гармоничное поведение.

Явление растерянности в непривычной обстановке и утраты нравственных ориентиров по сути своей одно и то же, идет ли речь о крестьянине, брошенном на гигантский завод, или о мелком служащем, ставшем крупным спекулянтом.

Опасно не само по себе резкое изменение положения, а то, что, оказавшись в новом положении, люди, «потерявшие почву» или «выдвинувшиеся», не находят образов поведения для своей новой личности.

Конечно, они приносят с собою моральные понятия, усвоенные с детства. Но казуистика, т.е. применение общих предписаний к частным ситуациям, — трудное искусство, упражнение, к которому склонны лишь немногие умы. Когда не выработан комплекс практических правил, соответствующий новому положению, одни общие принципы бессильны16. Так что же, этот комплекс правил надлежит вырабатывать законодательной власти? Нет. Она не может вдаваться в такие детали: она не духовный наставник.

Это тем, кто создает новые социальные положения, новаторским элитам, руководимым духовными властями, следует создавать поведенческий код, образы поведения, гармонизирующие изобретенную функцию с общественным порядком.

Эти новаторские элиты17 в то же время должны думать о привлекаемом персонале и готовить не только материальную, но и моральную среду, чтобы его принять.

Одним словом, каждой функции соответствует свой рыцарский закон и свой долг покровительства. Однако в ходе социального развития нашего времени новаторы не выработали этих законов и не осознали этих обязанностей.

16Понимаемое в таком смысле, высказывание Дюркгейма справедливо: «Мораль состоит не из двух-трех самых общих правил, которые служат в жизни путеводной нитью и должны лишь конкретизироваться нами применительно к разным случаям, но из большого числа специальных предписаний» (Durkheim. De la Division du Travail, p. 16).

17Понятно, что слово элиты обозначает здесь влияние личности, творческую энергию, а не нравственное достоинство.

487

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Социальные власти без своей этики

Рассмотрим конкретные случаи.

Придумав акцию на предъявителя и к тому же небольшой нарицательной стоимости, сделали возможным участие средних и малых сбережений в крупных экономических предприятиях. Финансисты, привлекающие сбережения, играли весьма благотворную роль, если, с одной стороны, предприятия, для которых они собирали капиталы, были выгодны сообществу и если, с другой стороны, они заботились о сохранности сбережений. Нельзя отрицать, что финансисты думали

ио том и о другом, однако не сформировалась финансовая этика, настолько императивная, чтобы удерживать всякого финансиста от недостойного поведения. Наоборот, эта социальная категория отмечена постоянно растущим цинизмом. В анналы капитализма вписано множество эмиссий, не имевших иной цели, как ограбить вкладчиков, например, продав им капитал товарищества выше его стоимости (mouillage) или спровоцировав падение курса акций и скупив их по низкой цене. Помимо многочисленных случаев откровенно мошеннических маневров, инициаторы эмиссии часто безразличны

ик использованию, и к безопасности капиталов, озабоченные исключительно комиссионным вознаграждением.

Это безразличие оправдывают двумя ложными понятиями. Во-первых, полагают, что приток капиталов на предприятие возможен лишь постольку, поскольку оно приносит прибыль, свидетельствующую о его общественной полезности и указывающую на необходимость его расширения, — заблуждение, обусловленное нелепой верой в экономический автоматизм. Во-вторых, считается, что эмитент заключает договор на равных условиях со вкладчиком, — абсурдное следствие эгалитарной фикции, господствующей в современном праве.

Перейдем теперь к промышленнику, который, пользуясь щедро предоставленными капиталами, открывает крупный завод. Поскольку он производит продукцию и создает рабочие места, он — благодетель общества. Естественно, при условии, что производимая продукция полезна и, с другой стороны, он чувствует себя ответственным за судьбу собранной им армии рабочих.

Но первая забота снимается с него ошибочной догмой, что спрос есть мерило полезности, каким бы образом этот спрос ни

488

Глава XIX. Режим социального протектората

был стимулирован, и даже если его наличие — результат бессовестной рекламы.

Что до второй заботы, то предприниматель освобождается от нее фикцией равенства. Он не феодальный сеньор, не покровитель и не страж людей, которые будут на него работать; он заключает договор с «равными» на равных условиях. Отсюда умопомрачение XIX века — убеждение, будто положения договора исчерпывают обязанности предпринимателя. Когда изучают судебную практику и законодательство, касающиеся несчастных случаев на производстве, нелепость становится очевидной: к каким только ухищрениям ни прибегали, чтобы добиться ответственности предпринимателя, тогда как она должна была бы естественно вытекать из фактического признания экономической «сеньории», влекущей за собой все обязанности покровительства и поддержки. Предприниматель — это сеньор, чей произвол ограничен «общиной», интересы которой могут представлять другие акционеры.

А вот владелец популярной газеты. Он не просто торговец, удовлетворяющий спрос. Он пропагандирует мнения, возбуждает эмоции, формирует или разрушает образы поведения. Однако со времени выпуска первой «грошовой газеты» так и не была создана этика многотиражной прессы. Генерализация образования, призванная смягчить последствия универсализации избирательного права, снабдив граждан минимальными знаниями, необходимыми для формирования здравых мнений, доставила неисчерпаемый резерв потребителей продавцам эмоций.

Поверхностные умы возмущает лишь прямое влияние прессы на политику. Но суть явления не в этом, а в пропаганде антиобщественных образов поведения18 и создаваемой ею привычке к «эмоциональным суждениям»19.

18Газета, падкая на сенсации, широко рекламирует отклоняющееся поведение, «незаурядные судьбы». Она порождает иллюзию, будто общество состоит из Ландрю, Стависких и Гарбо*. Исключение, похоже, становится правилом, и это обескураживает людей, придерживающихся общепринятых норм поведения.

19Вероятно, это самый важный аспект, но его невозможно рассмотреть в столь беглом обзоре.

489

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Производимое прессой потрясение нравов, которому к тому же содействует кинематограф, едва ли поддается оценке. Журналисты, люди гораздо более честные, чем мы думаем, в узком смысле слова, совершенно не сознают своей общей ответственности.

Еще пример? Возьмем рекламного агента, мастера убеждения. Он обслуживает любого заказчика, навязывая публике лекарства, которые могут быть неэффективными или опасными — фармацевтическая реклама, — привычки, которые могут оказаться вредными — реклама аперитивов, — разрушительные политические принципы — политическая реклама, называемая пропагандой.

Следствия ложной концепции общества

Подытожим наш беглый обзор. Нам представляется, что финансист, промышленник, журналист, рекламный агент повинны в безнравственном поведении по отношению к обществу даже тогда, когда они добропорядочные люди, по той причине, что не существует достаточно определенной и достаточно императивной профессиональной чести, которая направляла бы их деятельность к общественному благу.

Отсутствие этой «чести», этих образов поведения отчасти объясняется быстротой социального развития. Но прежде всего — несостоятельностью духовных и социальных властей.

Духовным властям надлежит следить за развитием общества и формулировать более конкретные обязанности, вытекающие для людей всякого социального положения из всеобщих моральных истин. Напрасный труд — проповедовать в церкви, посещаемой «кулисье»*, правила, сформулированные для сельских патриархов. «Кулисье» может почтительно выслушать проповедь и уйти, по-прежнему не имея никакой линии поведения.

Однако у духовных властей, законность которых подвергают сомнению и которые, занимая оборону, ограничиваются совершением обрядов, отсутствует уверенность, необходимая для того, чтобы активно исполнять эту роль.

Практическим лидерам, руководителям, патронам, хозяевам, начальникам надлежит думать о том, куда они идут и куда ведут других. Однако их не называют лидерами и руко-

490