2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XVII. Аристократические корни свободы

И напротив, Власть, государство в современном смысле слова, возникает тогда, когда разрыв между личными интересами достаточно велик, чтобы для множества слабых потребовался постоянный опекун, заботливый и всемогущий, который, само собой разумеется, ведет себя как господин.

Современность проблемы

Нас упрекнут в том, что мы слишком углубились в древнюю историю? Да нет же, мы находимся в новейшей истории.

Параллель между двумя Гракхами своеобразно дублируется параллелью между двумя Рузвельтами.

Первый, сознавая, что конкретная независимость большинства граждан составляет условие их приверженности институтам свободы, ведет борьбу с плутократией, так как она превращает граждан в зависимых наемных работников.

Он наталкивается на тот же слепой эгоизм могущественных, который погубил Тиберия.

Второй принимает свершившийся факт, берет на себя защиту безработных и малоимущих, с помощью их голосов выстраивает ради их непосредственной пользы систему Власти, явственно напоминающую творение первых римских императоров. Личное право — щит каждого, ставший средством обороны лишь для некоторых, — должно склониться перед социальным правом.

Теперь, когда мы поняли суть явления, оно бросает свет на политическую историю Европы. Проследим эволюцию итальянских республик, которая, от патрициата до тирании, в точности воспроизводит процесс, происходивший в Риме. Не республики, а монархии сформировали государства, придав им неизменные черты.

Во тьме меровингских времен мы смутно различаем очень важный класс свободных людей. Но бурные эпохи ввергают их в зависимость де-факто от могущественных сеньоров, которая становится зависимостью де-юре. Средневековые королевства можно представить себе как своего рода обширные и слабые республики, где гражданство принадлежало только знати.

Но мы уяснили, что шансы сохранить институты свободы зависят от доли политически активных членов общества, кото-

441

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

рые выигрывают от их существования. Поэтому нас не должно удивлять, что короли нашли такую широкую поддержку, вознамерившись заменить своей властью свободы, выгодные лишь немногим и угнетавшие многих.

Борьба монархии и аристократии озадачивает всех историков, которые испытывают глубинную потребность принять ту или другую сторону. Они могут приветствовать авторитаризм монархии, избавившей людей от феодального рабства. Эта позиция была описана Альбером де Бройлем:

«В недавнем прошлом у нас бытовали, притом даже в высших сферах, весьма последовательные и связные концепции истории Франции, построенные на редкость логично. По мнению создателей этих систем, два начала, которые всегда управляли развитием Франции, достаточны и для того, чтобы сбылись все ее чаяния, — это равенство и власть. Максимально возможная степень равенства, охраняемая максимальной властью, какую только можно вообразить, — вот идеальное правление для Франции. Именно этого вместе искали корона и третье сословие, невзирая на наши долгие метания. Уничтожить высшие ранги, подавлявшие буржуазию, а тем самым

ипромежуточные власти, сковывавшие королевскую власть,

иприйти к полному равенству и к неограниченной власти — такова в конечном счете провиденциальная направленность истории Франции.

Королевская демократия, как мы сказали выше; иными словами, один властитель и никаких других господ; равные подданные, а не граждане; нет привилегированных, но нет и прав — таково подходящее для нас государственное устройство»24.

Историки, отдающие предпочтение антиабсолютистским институтам, стоящим на страже свободы, наоборот, восхищаются аристократическим сопротивлением абсолютизму. Сисмонди, например, констатирует, что в Средние века «всякий истинный прогресс в независимости характеров, в гарантии прав, в ограничении абсолютной власти, достигаемом через

24Статья в «Revue de Deux Mondes», 15 janvier 1854, цит. по: Proudhon. De la Justice dans la Révolution et dans l’Église.

442

Глава XVII. Аристократические корни свободы

обличение ее прихотей и пороков, был заслугой наследственной аристократии»25.

Только английское общество не ставит ум перед этой дилеммой, — в силу исторических особенностей, которые хорошо осветил де Лольм. Здесь монархическая власть изначально была достаточно велика и безопасность — достаточно обеспечена, для того чтобы обширный класс свободных людей не сужался до малочисленной касты.

Если во Франции оттесненные честолюбцы и люди, чью деятельность эксплуатирует угнетательская свобода знати, объединяются под знаменем верховенства короля, то в Англии политические силы сословия, которое уже можно назвать «средним классом», собираются под знаменем свободы вокруг сеньоров, — «влиятельных» свободных людей.

Этот феномен имеет решающее значение: в течение веков и на века он сформировал в Великобритании политическое мышление, весьма отличное от континентального.

Об историческом формировании национальных характеров

В известном пассаже Стюарт Милль противопоставил политический темперамент французского и британского народов.

«Существуют, — говорит он, — две склонности, по сути совершенно различные, но имеющие между собою нечто общее и вследствие этого часто совпадающие в направлении, которое они дают усилиям отдельных лиц и народов. Одна из них — желание властвовать, другая — нежелание подчиняться чьей-либо власти. Различная сила, с какою эти две склонности проявляются у разных народов, составляет один из важнейших факторов в их истории»26.

Принимая лишь стилистическую предосторожность, философ осуждает французов, жертвующих своей свободой, как он разъясняет, ради самого незначительного, самого иллюзорного участия во Власти.

25Sismondi. Études sur les Constitutions des Peuples libres. Paris, 1836, p. 315—316.

26S. Mill. Le Gouvernement représentatif, trad. Dupont-White. Paris, 1865, p. 95*.

443

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

«Есть нации, у которых страсть повелевать другими настолько преобладает над стремлением сохранить личную независимость, что они даже ради призрачной власти готовы всецело пожертвовать своей свободой. В таком народе каждый человек, подобно простому солдату в армии, охотно отрекается от личной свободы в пользу своего начальника, лишь бы армия торжествовала и ему можно было гордиться тем, что и он — один из победителей, хотя бы его участие во власти, проявляемой над побежденными, было совершенно призрачно. Правительство, строго ограниченное в своих полномочиях... не по вкусу такому народу. В его глазах представители власти могут делать все, что угодно, лишь бы самая власть была открыта для общего соискательства. Средний человек из этого народа предпочитает надежду (хотя бы отдаленную и невероятную), что он достигнет некоторой власти над своими согражданами, уверенности, что власть не будет без нужды вмешиваться в его дела или в дела его ближних. Эта черта характеризует народ, состоящий из карьеристов. Направление политики определяется у него главным образом погоней за местами; все заботятся только о равенстве, но не о свободе; борьба политических партий сводится к тому, чтобы решить, будет ли власть во все вмешиваться, принадлежать тому или другому классу или даже, может быть, просто той или другой группе политических деятелей; о демократии имеют лишь то представление, что она открывает доступ к государственным должностям всем, а не одному только ограниченному числу лиц; чем учреждения демократичнее, тем больше создается мест и тем чрезмернее излишек власти, проявляемой всеми над каждым и исполнительной властью над всеми» 27.

Англичане, согласно нашему автору, наоборот, «немедленно восстают против всякой попытки проявить над ними власть, не освященную укоренившимся обычаем или их собственным правосознанием; но они обыкновенно очень мало заботятся о приобретении власти над другими»; нисколько не стремясь к участию в управлении, они, как никакой другой народ, «склонны выказывать непокорность власти, выходящей из предписанных ей границ»28.

27S. Mill. Op. cit., p. 95—96.

28S. Mill. Op. cit., p. 96—97.

444

Глава XVII. Аристократические корни свободы

Если нам покажется, что эта двойная картина выражает истину, как мы объясним такой контраст? Характерами, приобретенными в ходе весьма различной эволюции.

Вожди среднего класса, английские аристократы приобщили его со времен Великой хартии к своему сопротивлению захватническим поползновениям Власти. Отсюда — общее требование личных гарантий, утверждение права, независимого от Власти и способного ей противостоять.

Во Франции, наоборот, средний класс в борьбе с привилегиями объединился вокруг монархии. Победы, одержанные государственным законодательством над обычаем, были народными победами.

Таким образом, две страны вступят в демократическую эру, обладая противоположными чертами.

Водной система свободы, правá лиц аристократического происхождения будут постепенно распространяться на всех. Свобода будет генерализованной привилегией. Поэтому не вполне корректно говорить о демократизации Англии. Скорее, надо сказать, что плебс был наделен правами аристократии. Неприкосновенность британского гражданина — это неприкосновенность средневекового сеньора29.

Вдругой стране, наоборот, система власти, абсолютистская машина, построенная монархией Бурбонов, окажется в распоряжении всей массы народа.

С одной стороны, демократия будет распространением на всех личной свободы, обеспечиваемой вековыми гарантиями.

Сдругой — она будет наделением всех верховной властью с ее вековым всемогуществом, властью, признающей в индивидуумах всего лишь подданных.

29Впрочем, вплоть до наших дней люди чувствовали, что если все должны пользоваться аристократической свободой, то не все в равной мере способны соблюдать ее условия. Д. Г. Лоренс ясно выразил безотчетные, но глубокие убеждения, которые царили еще недавно: «Так вот, Сомерс был англичанин по крови и воспитанию, и хотя у него не было корней, он чувствовал, что он один из ответственных членов общества, в противоположность бесчисленным неответственным. В старой Англии, культурной и нравственной, есть коренное различие между ответственными и неответственными членами общества» (D. H. Lawrence. Kangouroo, trad. fr., p. 26).

445

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Почему демократия расширяет права Власти и сокращает личные гарантии

Когда народ вступает на политическую арену как главный действующий субъект, он обнаруживает здесь следы многовекового поединка между монархией и аристократией, из которых одна формировала наступательные органы власти, а другая укрепляла оборонительные институты свободы.

В зависимости от того, возлагал ли он надежды, во время своего долгого бесправия, на монархию или на аристократию, содействовал ли расширению или ограничению Власти, в зависимости от того, восхищался ли он традиционно королями, вешающими баронов, или баронами, заставляющими отступать королей, могущественные обычаи, вкорененные убеждения будут побуждать его продолжать вместе с монархом дело абсолютизма или вместе с аристократией дело свободы.

Поэтому Английская революция обращается к Великой хартии, тогда как в годы Французской революции отовсюду слышатся восхваления Ришельё, святого «монтаньяра и якобинца».

Но даже там, где яркие воспоминания направляют народную силу на защиту личных прав, неизбежен поворот народа к правящей верхушке, его дыхание рано или поздно раздует паруса верховной власти.

Этот поворот происходит по тем же причинам, которые, как мы убедились, действовали в Древнем Риме. До тех пор пока народ, состоящий из свободных людей, участвующих в публичной власти, включает только индивидуумов, имеющих личные интересы, которые надо защищать, и, следовательно, приверженных субъективным правам, свобода в их глазах драгоценна, а Власть — опасна. Но когда большинство «политического народа» составляют индивидуумы, которым объективно или, по крайней мере, по их собственному мнению нечего защищать и которых возмущает слишком большое фактическое неравенство, этот народ начинает ценить единственно лишь вытекающую из его суверенитета правомочность разрушать порочную социальную структуру: он предается мессианизму Власти.

Это хорошо понимал Луи Наполеон, и Бисмарк, и Дизраэли. Великие поборники авторитаризма, они почувствовали, что, расширяя избирательное право в период сокраще-

446

Глава XVII. Аристократические корни свободы

ния собственности и апеллируя к народу, они готовят разбухание Власти. Это — цезаристская политика.

Насколько же потомки менее проницательны, чем современники! А ведь на их суд так неразумно полагаются государственные деятели. Современники Наполеона III ясно видели, что он не был нелогичен, с одной стороны, устанавливая всеобщее избирательное право, а с другой — благоприятствуя концентрации богатств и углублению социального неравенства30.

Для цезаризма важны три условия. Первое, и самое необходимое, заключается в том, что члены общества, чья свобода древнее свободы остальных, утрачивают моральное влияние и оказываются неспособными передать тем, кому предстоит разделить с ними свободу, благородство поведения, сковывающее Власть. Токвиль в связи с этим отметил, какую роль сыграло во Франции полное искоренение старинного дворянства.

«...Можно лишь сожалеть о том, что дворянство уничтожили и искоренили, вместо того чтобы подчинить его всевластию закона. Поступив подобным образом, Революция лишила нацию необходимых элементов ее существования и нанесла свободе незаживающую рану. Класс, на протяжении стольких веков стоявший во главе общества, в длительном и никем не оспариваемом величии приобрел известное благородство души, естественную уверенность в своих силах, привычку быть предметом общего внимания, т.е. черты, пре-

30Уже в 1869 г. французский автор писал: «Банки, кредитные общества, пароходы, железные дороги, крупные заводы, металлургия, газодобывающая промышленность, товарищества любой значимости сосредоточены в руках ста восьмидесяти трех

(183) человек.

Эти сто восемьдесят три человека полностью располагают скоплениями капиталов, которыми они управляют, владеют более чем двадцатью миллиардами выпущенных акций и облигаций, т.е. располагают большей частью общественного богатства, а главное, всеми промышленными механизмами, через которые должно пройти все остальное производство, называемое свободным».

Как видим, явление имеет более давнюю историю, чем полагают. Цитируемый автор считает, что его развитие значительно ускорилось после революции 1848 г. См.: G. Duchêne. L’Empire industriel. Histoire critique des Concessions financières et industrielles du Second Empire. Paris, 1869.

447

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

вращавшие дворянство в общественный элемент, наиболее склонный к сопротивлению. Дворяне не только обладали мужественным нравом — они воспитывали мужество в других классах. Уничтожив дворянство, Революция обескровила всех, даже врагов дворянства. Эта утрата невосполнима, дворянство никогда не сможет возродиться. Прежние титулы, имущество еще могут быть восстановлены, но душа предков — никогда»31.

Второе, что необходимо для цезаризма, — возвышение нового класса капиталистов, не пользующегося никаким моральным авторитетом и вследствие чрезмерного богатства оторванного от остальных граждан.

Наконец, третье условие — соединение политической силы и социальной слабости в обширном классе зависимых граждан.

Таким образом, все более богатеющие и убежденные, будто от этого они становятся более могущественными, «аристократы» из капиталистических кругов, вызывая враждебность всего общества, неспособны быть его лидерами в борьбе против агрессивных действий Власти. Народ же естественно ищет спасения от своей слабости во всемогуществе государства.

Итак, устраняется единственное препятствие на пути цезаристской политики — сопротивление институтов свободы в лице граждан, отстаивающих свои субъективные права и естественно возглавляемых выдающимися людьми, которые не дискредитируют себя вызывающей роскошью и пользуются у них доверием.

31 Tocqueville. L’Ancien Régime et la Révolution, p. 165*.

Глава XVIII

Свобода или безопасность

История западного общества была истолкована в последнем столетии как поступательное движение народов к свободе.

На первом этапе люди, связанные узами теснейшей зависимости и эксплуатации с непосредственными господами, постепенно освобождаются от этих уз, отчасти благодаря столкновению между их владыками и политической властью.

На втором этапе, более или менее освобожденные от своих повелителей, они пользуются определенной гражданской свободой под управлением государства, высоко вознесенного над всякой социальной властью. Остается превратить государство из высшего господина общества в его слугу. Такова цель демократии. Достижение этой цели приносит политическую свободу: люди повинуются теперь не господам, а управителям, которых сами назначили ради общего блага.

Этому процессу материального освобождения сопутствует процесс освобождения духовного. Не желая больше подчиняться императивам относительно веры и поведения, люди стряхивают с себя эти предрассудки и сами решают, во что они должны верить и как должны поступать.

Таковы были убеждения XIX века, еще сохранившиеся в некоторых умах.

Однако современный наблюдатель констатирует сегодня совсем иную эволюцию. Власть, заново установленная, чтобы служить обществу, в действительности господствует над ним. Ее господство тем более непререкаемо, что она заявляет, будто исходит от него самого, тем более неодолимо, что она не встречает никакой внешней силы, способной ее ограничить. После ниспровержения древней веры, которая связывала даже государство, вместо верований и норм осталась пустота, позволяющая Власти диктовать свои собственные. Обращение к государству как к защитнику от эксплуататоров человеческого труда приводит к тому, что оно занимает их место. Так что мы приближаемся к единому политическому и единому экономическому управлению, осуществляемому из одного центра,

449

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

т.е. к абсолютному Imperium, какого наши прадеды не могли даже вообразить. Аналоги его можно найти лишь на закате других цивилизаций, например египетской.

На вершине общества — правители, которые, чтобы гармонизировать действия людей, следят за гармонизацией мыслей. У основания — масса, одновременно подвластная, верующая

итрудящаяся, которая исполняет распоряжения суверена

ипринимает от него веру и хлеб, которая находится в своего рода крепостной зависимости от бесконечно далекого и безличного господина.

Что эта всеобщая крепостная зависимость является необходимым пределом сходящегося исторического ряда, образованного последовательными состояниями цивилизации, можно было бы утверждать с бóльшим количеством аргументов, нежели доказывать шествие человечества к Свободе.

Но было бы слишком смело постулировать, что ряд является сходящимся. Мы этого не знаем. Нам известно слишком мало цивилизаций в их последовательном развитии, чтобы можно было делать обобщения относительно их истории. Мы лишь констатируем, что всякое общество, эволюционировавшее к состоянию личной свободы, внезапно резко отклоняется в сторону как раз тогда, когда оно, казалось бы, достигло его.

Инас интересуют причины этого феномена.

Цена свободы

Язык обладает загадочной способностью выражать больше истин, чем их ясно мыслит человек.

Так, мы говорим: «Свобода — самое драгоценное благо», не задумываясь о социальном содержании этой формулы.

Благо, которое имеет большую ценность, не является благом первой необходимости. Вода вообще не имеет цены, а цена хлеба очень мала. Что имеет цену, так это Рембрандт, однако эта драгоценность нужна лишь немногим, и никто не придавал бы ей значения, если бы в силу обстоятельств лишился хлеба и воды.

Итак, драгоценные вещи реально нужны лишь немногим людям, и только после того как в достаточной мере удовлетворены их насущные потребности.

450