2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XVII Аристократические корни свободы

Где коренится свобода?

Европейское общество ищет ее веками — и обрело самую широкую, самую обременительную, самую тяжеловесную государственную власть, какую когда-либо знала наша цивилизация.

Когда мы спрашиваем, а где же свобода, нам указывают на избирательные бюллетени у нас в руках: по отношению к колоссальной машине, которой мы подвластны, мы обладаем неким правом; мы, десяти-, двадцатиили тридцатимиллионная часть Суверена, временами можем, растворившись в огромной толпе, вместе со всеми приводить ее в движение.

Это, говорят нам, и есть наша свобода. Мы теряем ее, когда машиной управляет воля одного индивидуума: это авто-

ции в состояние беспрерывной войны. В жизни народов смешение права и пользы означает непонимание того существенного факта, что человек в качестве личности обладает правами, полученными от Бога, и сообщество не должно ни отрицать их, ни пытаться отменить, ни предавать забвению. Пренебрегать этой истиной — значит не видеть, что подлинное общее благо

вконечном счете определено природой человека, гармонически сочетающей личные права и общественные обязанности, и целью общества, которая также определена человеческой природой. Общество угодно Творцу как средство полного развития способностей индивидуумов и преимуществ совместной жизни, которые каждый, поочередно давая и принимая, должен ценить ради собственного блага и ради блага других. Что же касается всеобщих, более высоких ценностей, которые в состоянии воплотить

вжизнь только сообщество в целом, а не отдельные индивидуумы, то они также в конечном счете угодны Творцу ради человека, ради его полного природного и сверхприродного расцвета и усовершения».

422

Глава XVII. Аристократические корни свободы

кратия. Мы вновь обретаем ее, когда нам дается право периодически коллективно сообщать ей импульс: это демократия. Тут или путаница, или обман. Свобода — это совсем другое. Свобода состоит в том, что наша воля не подчинена другим человеческим волям, но одна управляет нашими действиями, сдерживаемая только тогда, когда она нарушает необходимые условия общественной жизни.

Свобода — это отнюдь не наше участие (в большей или меньшей степени иллюзорное) в абсолютной верховной власти общества как единого целого над его частями; это прямая, ничем не опосредствованная и конкретная верховная власть человека над самим собой, которая позволяет ему и заставляет его развивать свою личность, вверяет ему его собственную судьбу, делает его ответственным за свои поступки как по отношению к ближнему, наделенному равным правом, которое он должен уважать — здесь вмешивается правосудие, — так и по отношению к Богу, чьи предначертания он исполняет или оставляет в небрежении.

Самые возвышенные умы восхваляли свободу вовсе не потому, что она — элемент личного счастья, а потому, что она не дает превратить человека в орудие, к чему всегда стремится воля к могуществу, и освящает достоинство человеческой личности.

По какой же причине эти высокие предначертания были упущены из виду в ходе исторического развития человечества? Отчего участие в управлении государством, неверно называемое политической свободой, а на деле представляющее одно из средств, данных человеку, чтобы гарантировать его свободу наперекор постоянным усилиям верховной власти, показалось ему ценнее, чем сама свобода? Почему такое участие граждан во Власти повлекло за собой новые поползновения на их права со стороны государства, благодаря содействию массы гораздо более смелые, чем в период абсолютной монархии?

Явление это парадоксально лишь на первый взгляд1. Оно легко объяснимо, если составить себе сколько-нибудь

1Его предвидели политические мыслители, в частности Бенжамен Констан: «Абстрактное признание суверенитета народа нисколько не увеличивает совокупную свободу индивидуумов; и если народному суверенитету придают широту, которой он иметь не должен, свобода может быть утрачена, несмотря на этот принцип или

423

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

ясное представление о тысячелетнем поединке между Верховенством и Свободой, между Властью и Свободным человеком.

О свободе

Свобода — не современное изобретение, как думается нам

снашим самомнением. Наоборот, идея свободы принадлежит

кнашему древнейшему духовному достоянию.

Когда мы говорим на языке свободы, мы с необходимостью восстанавливаем формулы, выработанные в отдаленном прошлом человеческих обществ. Никак не в период абсолютной монархии, которая, собственно, является первым из современных режимов и которая начала уничтожение личных прав в интересах Власти.

Например, когда мы говорим, что никто не должен быть подвергнут заключению или лишен собственности иначе, как в силу принятого закона или судебного решения, вынесенного равными ему людьми, мы воспроизводим слова английской Великой хартии2. Или если мы вслед за Чатамом настаиваем на неприкосновенности частного жилища, мы, сами того не зная, возрождаем проклятие древнего норвежского закона: «Если король вторгнется в жилище свободного человека, все пойдут к нему, чтобы его убить».

И еще, когда мы требуем свободы действий, при условии что лицо несет ответственность за причиненный им ущерб, — такова, например, британская система свободы печати, — это соответствует духу древнейшего римского права.

Наше «интуитивное» понятие о свободе в действительности есть воспоминание общества, воспоминание о свободном человеке. В отличие от природного человека, он не явля-

даже из-за этого принципа» (B. Constant. De la Souveraineté du Peuple, in: Cours de Politique constitutionnelle, éd. Laboulaye. Paris, 1872, t. I, p. 8).

2«Nullus liber homo capiatur vel imprisoneretur, autdisseisietur de libero tenemento suo nisi per legale judicium parium suorum vel per legem terræ»*.

В это же время во Франции Мэтью Парис пишет (1226): «Quod nullus de regno Francorum debuit ab aliquot jure sui spoliari, nisi per judicium parium suorum»**.

424

Глава XVII. Аристократические корни свободы

ется философским предположением, а реально существовал в обществах, которые не покорила себе Власть. Это от него мы унаследовали наше представление о личных правах. Мы только забываем, как их отстаивали и закрепляли.

Мы так привыкли к Власти, что ожидаем от нее, чтобы она предоставляла их нам. Но в истории право на свободу не было получено от щедрот Власти, у него совсем иное происхождение.

И, вопреки нашим современным понятиям, это право не было общим, основанным на предположении в каждом человеке достоинства, которое Власть априорно должна уважать. Оно было частным, возникшим для определенных людей из достоинства, которое они заставляли уважать. Свобода — факт, утверждавшийся как субъективное право.

Чтобы правильно поставить проблему свободы, надо исходить из этого исторического основания.

Древнее происхождение свободы

Мы обнаруживаем свободу в древнейших известных нам формациях индоевропейских народов.

Это субъективное право принадлежит исключительно тем, кто имеет возможность защитить себя, т.е. членам тех сильных родов, которые, как бы составив федерацию, образовали общество.

Тот, кто принадлежит к такому роду, свободен, потому что у него есть «братья», чтобы его защитить и отомстить за него. Способные, в случае его ранения или убийства, с оружием в руках осаждать жилище убийцы, способные также, когда его обвиняют, заступиться за него.

Все древнейшие формы судопроизводства объясняются этой крепкой родовой солидарностью. Как, например, способ вызова на суд, память о котором для нас сохранили «Законы Альфреда»3*: изображая жестами нападение на дом ответчика, от него добивались согласия предстать перед судом, — явное напоминание о том, что судебный процесс первоначально означал третейский суд, к которому условились прибегать,

3См.: Glasson. Histoire du Droit et des Institutions de l’Angleterre. Paris, 1882, t. I, p. 240.

425

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

чтобы предотвращать вооруженные столкновения. И понятно, что процесс мог принять форму состязания клятв; верх одерживал тот, кто приводил больше «соклятвенных», клавших свою руку поверх его руки, чтобы поклясться вместе с ним4. Это было настоящим испытанием силы: побеждал наиболее многочисленный и наиболее сплоченный род.

Именно эти могущественные роды, ревниво оберегавшие свою независимость, но всегда готовые участвовать в общих делах, определили характер установлений свободы. Поначалу допуская над собою внешнее руководство лишь под давлением обстоятельств5, они в конце концов смирились с постоянным правительством, но считали себя связанными, только если выразили свое согласие. Власть обладает только тем авторитетом, теми силами и ресурсами, какие дают ей собравшиеся свободные люди. Жизнь в городах постепенно разлагает gentes на отдельные семейства, но главы семейств сохраняют дух первобытной независимости, который царил в раннем обществе. Об этом свидетельствует древнейшее римское право, построенное на принципе автономии воли6.

4Glasson. Op. cit., p. 251.

5См. у Моммзена: «Члены общины [в архаическом Риме] собирались, чтобы соединенными силами прогнать чужеземного угнетателя, и помогали друг другу в случае пожара; для этой защиты и для этого спасения они ставили над собой начальника».

Помимо названных случаев необходимости — никакой верховной власти intra muros, и «глава domus* вначале мог рассчитывать только на себя и на своих домочадцев и сам отправлял правосудие» (Mommsen. Le Droit pénal romain, t. I, trad. fr. de Duquesne.

Paris, 1907).

6«Древнее право базировалось на принципе субъективной воли. Согласно этому принципу, сам индивидуум — основание и источник своего права; он сам себе законодатель. Его решения имеют в сфере его власти тот же характер, что и народные решения в сфере власти народа. С обеих сторон это leges: здесь leges privatæ, там leges publicæ**, но их правовое основание одинаково.

Вотношении всего, что касается его дома и его частных интересов, глава семейства обладает такой же законодательной и судебной властью, как и народ в том, что касается всех граждан. Идея, лежащая в основе древнего частного права, — идея автономии.

Lex publica вносит ограничения в область частного законодательства только там, где этого настоятельно требует общий интерес.

Всравнении с ограничениями более позднего права эти ограничения малозначительны: понадобились века, чтобы обратить

426

Глава XVII. Аристократические корни свободы

Система свободы

Мы с трудом представляем себе, чтобы могло существовать общество, где каждый — судья и хозяин своим поступкам. Вначале нам кажется, что там, где Власть не диктует нормы поведения, должен царить ужасный беспорядок. Но патрицианский Рим свидетельствует об обратном. Он являл картину достоинства и благопристойности, которые потускнели лишь спустя несколько столетий; порядок был утрачен как раз тогда, когда множились регламенты.

Почему автономия воль отнюдь не привела к тому, что представляется нам ее естественным порождением? Ответ заключен в трех словах: ответственность, формальности, нравы.

Верно, что римлянин свободен делать все. Но ему приходится терпеть все последствия содеянного. Если он, не подумав, утвердительно ответил на вопрос: «Spondesne?», он связан обязательством; неважно, что он ошибся, что его ввели в заблуждение или даже принудили: человек не поддается принуждению, etiamsi coactus, attamen voluit7, *. Он свободен, но, легкомысленный, неосмотрительный, глупый, он обязался уплатить такую-то сумму — и вот он раб своего кредитора.

В мире, где так жестоко страдают от последствий собственных ошибок, требуются и вырабатываются мужественные характеры.

Люди обдумывают свои поступки. И словно затем, чтобы призвать их к размышлению, каждый акт предстает в официальном аспекте. Сделать можно все, можно продать сына или вместо него назначить своим наследником иноземца, надо только соблюсти необходимые формальности. Эти формальности, чрезвычайно строгие в раннюю эпоху римской истории, дают людям почувствовать, что их решения, их действия суть нечто важное, официальное. Они накладывают на их поведение печать умеренности и величественности8. Без сомне-

в ничто древнее представление и рассеять сопряженное с ним опасение ограничить свободу частного лица» (Ihering. L’Esprit du droit romain, éd. fr., t. II, p. 147).

7Ihering. Op. cit., t. II, p. 296—297.

8«Наиболее полный расцвет эпохи свободы знаменует и царство самой обременительной строгости в отношении формы. Форма стала менее строгой в то самое время, когда незаметно умирала свобода, и под руинами свободы, после того как постоянное

427

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

ния, ничто так не способствовало тому, что сенат приобрел вид «собрания царей».

Наконец, важнейшим фактором общественного порядка являются нравы.

Культ предков, рано запечатленный в душе почитаемым и внушающим страх отцом9, единообразное суровое воспи-

давление цезаристского строя уничтожило ее навсегда, исчезли формы и формулы древнего права. На этот факт мы должны обратить внимание: форма исчезает именно в тот период, когда восходит на престол высочайшее соизволение, прямо и открыто утверждаясь как высший принцип публичного права. И далее, эпоха византийских императоров, надгробное слово, которым они сопровождали исчезновение формы, отвращение и презрение к ней, которое они демонстрировали, укажут нам на связь, существующую между свободой и формой.

Заклятый враг произвола, форма — родная сестра свободы. Форма — это узда, налагаемая на тех, кого свобода влечет к своеволию: она руководствует свободой, сдерживает ее и защищает. Неизменные формы — это школа дисциплины и порядка,

аследовательно, и свободы, они — бастион, охраняющий от нападений извне; они могут разбивать, но порабощать — никогда. Народ, исповедующий истинный культ свободы, инстинктивно понимает ценность формы, чувствует, что она не внешнее иго,

апалладиум* его свободы» (Ihering. L’Esprit du droit romain, t. III, p. 157—158).

9Примеры, наблюдаемые еще и сегодня, свидетельствуют о том, как дисциплинирует общество культ предков: «У народа фанг постоянство и единообразие общего духа обеспечиваются самыми патриархальными во всей тропической Африке представлениями. Тень предков витает над этим интересным во многих отношениях народом. Каждое племя хранит предания, устно передаваемые из поколения в поколение, свято чтит славные деяния и подчиняется своего рода дисциплине, одновременно индивидуальной и общественной. Без сомнения, именно этим древним преданиям, этой родовой религии пахуин** обязан своей моральной силой и своей неколебимой стойкостью.

Культ предков придает каждой социальной группе сплоченность, восполняя отсутствие всякой политической организации. Нечего и говорить, что плодовитость этого народа, его медленная победа над соседями, его неудержимое распространение, его нетронутая самобытность показывают, какую огромную мощь дает человеческим объединениям общая вера» (D r A. Cureau. Les Sociétés primitives de l’Afrique équatoriale. Paris, 1912, p. 337—338).

428

Глава XVII. Аристократические корни свободы

тание10, совместное обучение подрастающего поколения11,

сдетства знакомые примеры достохвальных поступков — все

вконечном счете располагает свободных людей к определенному поведению. Те, кто из слабости или по прихоти нарушает принятые нормы, подвергаются общественному порицанию, которое закрывает для них гражданское поприще и может даже лишить их статуса свободных людей.

Чтение Плутарха так увлекательно потому, что в поведении всех его персонажей, от самых доблестных до последних злодеев, неизменно обнаруживается некое благородство. Неудивительно, что они доставили трагедии едва ли не всех ее героев, ведь и в жизни они были как будто на сцене, воспитанные, чтобы играть определенных персонажей, и не выходящие из роли, дабы не обмануть ожидания взыскательных зрителей.

10Воспитание — существенный фактор поддержания нравственности в аристократическом обществе. Недаром англичане так высоко ценят Итон*.

11Приведем в качестве примера институт эфебов в Древней Греции: «В восемнадцать лет государство забирает юношей и назначает им наставников; возможно, они станут стратегами, архонтами, пританами; их заставляют пройти политическое ученичество. Государственное учебное заведение — не только школа философии и риторики, гимнасий или религиозный союз; это, прежде всего, учреждение, где учат быть гражданами. Требования, предъявляемые к гражданину, столь же многочисленны, сколь сложны и разнообразны обязанности афинянина. Афинянин воюет, он выступает и голосует в собраниях, он принимает или отменяет законы. Политика и религия вменяют ему в обязанность неукоснительно отправлять отечественные культы. Он свободный человек, значит, он должен обладать качествами, отличающими его от рабов; должен знать поэтов, чьи творения — часть священного наследия прошлого, хранилище древних преданий, воздающих почести богам и великим деяниям предков; должен упражняться в искусствах, без которых немыслима афинская жизнь, в гимнастике, особенно в музыке; должен воплощать в себе тот идеал, черты которого обозначил Аристотель, нарисовав портрет гражданина свободного государства — гражданина, ведущего свое происхождение, как Эллин, от бессмертных, рожденного, милостью богов, для изощрения мысли и чувств. Таким надлежит быть афинянину, таким будет эфеб» (Albert Dumont. Essai sur l’Éphébie attique, t. I. Paris, 1876, p. 7).

429

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Античное общественное мнение в ранний республиканский период — это мнение небольшого привилегированного общества, освобожденного от рабских трудов и низменных забот, вскормленного повествованием о прекрасных деяниях и навеки осуждающего тех, кто совершил подлость. Попутно заметим: политические мыслители XVIII в. потому отводили общественному мнению столь значительную роль, что представляли его по классическому образцу — не обратив внимания на то, что общественное мнение, которым они восхищались, было не общим и естественным мнением всех, а тщательно сформированным классовым мнением.

Свобода как классовая система

Система свободы целиком зиждилась на постулате, что люди пользуются своей свободой определенным образом.

Этот постулат не заключал в себе никакого предположения о природе человека вообще. Такие умозрения появляются лишь на закате греческой цивилизации и в порядке внешнего заимствования переносятся в Рим.

Основывались на том очевидном факте, что определенные люди,людиопределенныхклассов,в силуприобретенныхи сохраняемых свойств реально вели себя именно таким образом.

Система свободы была жизнеспособна только с ними и для них.

Это была классовая система. Здесь лежит пропасть, отделяющая античный полис от современного государства, античную мысль — от современной мысли.

Слова «свободный человек» звучат для нашего слуха не так, как для слуха древних. Для нас ударение падает на слово «человек». Им обозначено достоинство, а прилагательное здесь только избыточное дополнение, лишь развертывающее понятие, которое уже содержится в главном слове. Для римлян же ударение, напротив, падало на слово «свободный», и они даже превращали его в существительное: ingenuus12.

Свободный человек — это человек особого вида и, если следовать Аристотелю, особой природы.

12В период раннего Средневековья термин, обозначающий свободу, будет предшествовать другому: liber homo*.

430