2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XV. Ограниченная Власть

Чтобы понять, как она родилась, надо вернуться в прошлое, в то Средневековье, из которого мы вышли.

Средневековое общество являет многообразие взаимно ограничивающих друг друга властей. Власть короля, государства, — только одна из них. И вместе со всеми остальными она погружена в некую правовую среду. Я хочу сказать, что определенные понятия общи всем людям и даже самая значительная из властей не может их изменить, а должна сообразоваться с ними. Иоанн Солсберийский в XII в. выражал это так: «Различие между государем и тираном в том, что государь повинуется закону и повелевает своим народом в согласии с правом». Смысл этой формулировки полностью раскроется, только если мы заметим, что речь идет от законе и праве, проистекающих из источника более высокого, нежели Власть.

Нам известно, вследствие какого процесса государство возвысилось в ущерб другим властям. Мало того, что оно покорило их: воспользовавшись расколом в церкви, светский монарх стал притязать на непосредственную связь с небесным сюзереном, оправдывая тем самым присвоение себе определенной законодательной власти, к которой он стремился с давних времен. Какой бы малой она ни казалась с нашей точки зрения, для современников это было смелое новшество.

Таким образом, Власть, прежде существовавшая наряду с другими властями и в пространстве права, стремилась вобрать в себя социальные власти и само право. Тогда могущественные были бы могущественными только благодаря принятым от нее полномочиям, а справедливое — справедливым только по ее постановлению.

Мы настолько далеки от понимания старого общества, что рассматриваем XVII и XVIII столетия как века феодализма и клерикализма. Но для тогдашних людей, оглядывавшихся на прошлое, они уже были веками чрезвычайно развитого государства.

Из-за невиданного прежде сосредоточения функций в руках Власти участвовать в ее осуществлении желали больше, чем когда-либо. Милости ее становились более осязательными, заблуждения — более пагубными, наказания — более страшными.

Правительство является наиболее устойчивым не тогда, когда у него самые широкие функции. Наоборот, в этом случае оно ущемляет больше интересов, и сама тяжесть, которую

381

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

оно на них обрушивает, побуждает их перекладывать бремя на другие интересы. Пока сила правительства пропорциональна широте его притязаний, это только желание. Но если правительство утрачивает силу, желание претворяется в действие.

В таких условиях неизбежно начинается период смут. Критика в адрес руководящих, порицание доктрин, сторонниками которых они себя объявляют, изобличение интересов, которым они служат или покровительствуют, оборачиваются ненавистью и вооруженным насилием. По крайней мере часть населения вовлекается в конфликт. Законными средствами, если таковые существуют, или насилием на государственные посты ставят других людей, объявляющих себя сторонниками других доктрин, отстаивающих другие интересы, преследующих, карающих, казнящих своих предшественников и тех, кто были их помощниками, приверженцами, участниками дележей имущества. Но эти новые люди, впадающие в тем большее неистовство, что они берутся за дело с новыми вожделениями и орудуют со всей силой победивших страстей, скоро вызывают у другой части сообщества столь же фанатический гнев.

Наступает время проскрипций.

Тогда проницательные умы подмечают, что эти люди, сменяющие друг друга, их доктрины, их интересы столь одиозны лишь по причине предоставленной им возможности абсолютного господства.

Когда на протяжении полувека в Англии против инакомыслящих и членов оппозиционных партий систематически применялись такие меры, как тюремное заключение, конфискация имущества, смертная казнь, Локк, нашедший убежище в Голландии, выразил убеждение, что гражданин обретет безопасность, свободу и мир только при условии, что Власть лишат права все предписывать, всем руководить, ко всему принуждать.

Великая заслуга XVIII века в том, что он нашел способы ограничения Власти.

Законоведы восстановили принципы естественного права. В Средние века эти принципы обосновывались императивом божественной воли. Распад единства христианской церкви, многообразие сект, распространение вольнодумства подрывали этот фундамент. Его заменили основанием Разума, по правде сказать, более хрупким. Важно было поддерживать

382

Глава XV. Ограниченная Власть

всеобщее законодательство, которое ни один человек не мог бы извращать по своей прихоти и в своих интересах.

С другой стороны, Монтескьё показал необходимость противовластей. «Известно уже по опыту веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении, пока не достигнет положенного ему предела. А в пределе — кто бы это мог подумать! — нуждается и сама добродетель». О Кальвин! О Савонарола! О Сен-Жюст!

Но как заставить соблюдать эти пределы? «Необходим такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга»4.

О внутреннем препятствовании

Чтобы одна власть могла сдерживать другую, трудно представить себе там, где разные публичные власти — это партии, зависящие от одного и того же центрального аппарата, движимые одной и той же авторитарной волей.

Именно такова структура наших европейских государств, правительственная машина которых была построена абсолютной монархией и по-прежнему пригодна для исполнения распоряжений, исходящих от единственного высшего органа. Так что наша демократия — это в действительности

единовластие.

Совсем иными были античные республики, в частности Рим. Вследствие независимости различных магистратур Власть, Imperium, не сосредоточивалась ни в чьих руках, разве только у временного диктатора, когда того требовали обстоятельства. И каждая власть имела свое правомочие, potestas. Так что эти власти могли вступать в конфликт, и одна могла сдерживать другую. Взаимное препятствование властей даже было существенным элементом римского конституционного права. Один магистрат мог воспрепятствовать деятельности другого через запрет на совершение какого-либо действия или через вето, отменявшее совершенное действие.

4О духе законов, кн. XI, гл. IV*.

383

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Таким образом консул мог воспрепятствовать претору, а трибун — консулу. Особый вклад в политическую историю Рима внесло право вето, принадлежащее трибуну.

Помимо того что одна власть могла нейтрализовать другую, в пределах одной и той же власти множественность ее носителей позволяла одному из них нейтрализовать коллегу или коллег. Так5, против постановления одного консула мог возражать другой консул, против действия одного трибуна — другой трибун. Отрицательная воля обладала преимуществом над положительной: in re pari potiorem causam esse prohibentis6, *.

Людям, с детства знакомым с римской историей и знавшим ее несравненно лучше, чем свою национальную историю7, идея власти, сдерживающей другую власть, представлялась вполне естественной. Трудность состояла в том, чтобы найти эквивалент этому для конституций государств Нового времени.

Быть может, не было ни целесообразным, ни благоразумным вносить во Власть, веками пребывавшую единой, внутреннюю напряженность8. Но история западного обще-

5«Если монархический принцип заменили принципом коллегиальности, то именно затем, чтобы ограничить высшую власть и чтобы новая, двуединая, магистратура полагала пределы себе самой» (Mommsen. Manuel des Institutions Romaines, éd. fr., t. I,

p. 306).

6Поэтому, чтобы предупредить опрометчивость со стороны трибунов, увеличили их число, что должно было умерить их активность,

ибо ex tribunis potentior est qui intercedit**.

7Если об Израиле, Афинах и Риме размышляли охотнее, чем

онепосредственно данном, то объяснялось это тем, что имелись хорошие обобщающие труды о глубокой древности и не было исторических обзоров, посвященных недавнему прошлому. Как известно, изыскания Монтескьё о феодальных институтах вызвали удивление и насмешки. И только после него стали быстро

множиться подобные исследования.

8Перспективным путем был, вероятно, тот, который при Старом порядке намечали крупные юристы из среды государственных чиновников. Сегодня полностью забытые, их умеряющие положения относительно верховной власти могут быть упомянуты здесь только для осведомления читателя. К ним мы обратимся в другом месте.

384

Глава XV. Ограниченная Власть

ства показала возможность ограничить Власть не внутренне, а внешне. Помехой для нее являются противовласти.

Противовласти

Что такое противовласть? Конечно же, это некая социальная сила, некий оформившийся групповой интерес. Во времена Монтескьё такой силой было английское высшее дворянство, которым он восхищался, или французское судейское сословие, к которому он принадлежал. В наше время это рабочие профсоюзы или союзы предпринимателей. И во все времена — те стихийно формирующиеся в обществе объединения людей соответственно интересам и склонностям, которые стремится разрушить авторитарный инстинкт.

Достаточно обособившимися, достаточно сильными, чтобы «составить одно целое» и выступить в роли противовластей, в разные эпохи, естественно, оказываются разные групповые интересы. Было бы абсурдно отводить какую-то политическую роль общественному классу, лишенному собственной энергии, или отказывать в ней деятельно утверждающейся группе. Впрочем, интересы без труда распознаются по их активности. Монтескьё убежден, что их self-defence*, сколь бы эгоистической ни была она в своей основе, содействует установлению социального равновесия, которое характеризуется существованием противовластей, способных сдерживать Власть.

Такие группы Монтескьё находил в обществе своего времени повсюду. Это было дворянство, влияние которого заметно уменьшилось с уменьшением его общественной значимости. Это было духовенство, тоже клонящееся к упадку, но еще независимое, так как оно владело огромной собственностью и, кроме того, давало интеллектуалам возможность двигаться вверх по социальной лестнице. Это было восходящее, в отличие от первых двух сословий, сословие судей, собственников своих должностей, перед которыми часто отступала королевская власть. Это были собрания Штатов в тех провинциях, где они сохранились, — ревностные стражи полученных от короля привилегий, поддерживаемые стойким партикуляризмом. Это были и цеховые организации, тоже отживающие свой век, но уступающие место торговым и даже промышленным ком-

385

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

паниям, стремящимся завладеть торговыми палатами и пользоваться ими как орудием9.

Монархия всегда старалась погасить эти очаги общественного сопротивления. Те, откуда постепенно уходила жизнь, — такие, как дворянство, — тревожили ее меньше, чем новые, более мощные. Дух авторитаризма и централизации, который восторжествует с победой Революции, делал свое дело.

Монтескьё, пользуясь затишьем в этом процессе, разоблачает его губительную суть. «Монархия погибает, — пишет он, — когда государь, все относя единственно к самому себе, сводит государство к своей столице, столицу — к своему двору, а двор — к своей особе»10.

По его мнению, социальное равновесие обеспечивается беспрестанным спором властей. Такая позиция вполне понятна, если вспомнить, что в дипломатии того времени утвердилась доктрина баланса сил и европейского равновесия.

На континенте тогда существовало множество малых государств: они сохранялись только благодаря соперничеству больших; повсюду одна власть сдерживала другую, и крошечные суверенитеты могли укрепиться в промежутках между крупными государствами.

Видимо, по аналогии философ связывал сохранение свободы личности с социальным равновесием.

Подобно тому как международное право, само по себе неспособное сохранить малые суверенитеты, санкционировало их и требовало относиться к ним с уважением, так и судебная власть могла создать дополнительные гарантии свободы.

Практика продажи должностей обеспечивала полную независимость власти судьи от государства. Нужно было добиться, чтобы король прекратил забирать дела для рассмотрения их королевскими советами. Тогда правосудие стало бы объективным, тем более что законы были еще немногочисленны и основу судебных решений составляли скорее естественное право, договоры и обычай. Такое правосудие, кроме того, постоянно смягчалось бы толкованиями, соответству-

9Об этом свидетельствует кампания против договора о торговле между Францией и Англией, развернутая в 1787—1788 гг. Тор-

говой палатой Нормандии.

10 О духе законов, кн. VIII, гл. VI*.

386

Глава XV. Ограниченная Власть

ющими изменению умонастроений: ввели бы суд присяжных по английскому образцу и тем самым отдали бы дань тому, что современные социологи назвали бы «общественным сознанием эпохи». И наконец, нужно было добиться, чтобы правосудие стало доступно всем.

Уничтожение противовластей и подчинение права

Приблизительно так представляли себе режим ограниченной Власти здравомыслящие люди XVIII в. Им не приходилось ломать голову над проблемой формирования Власти: испытанным веками решением было престолонаследие. Или над проблемой формирования права: трансцендентное Право досталось по наследству от предыдущих поколений, и философия довольствовалась тем, что сглаживала острые углы. Проблема ограничения Власти была поэтому главной заботой. Чтобы ее разрешить, предлагали различные рецепты.

Пока не грянул переворот. Не только политический, но и духовный, провозвещенный Руссо и Мабли.

Над суверенитетом короля восторжествовал суверенитет народа.

Старая Власть, с ее хорошо известными достоинствами и пороками, с ее изученной природой, внезапно была заменена новой Властью.

Члены Конвента, из тех, которые читали Монтескьё, смотрели на него свысока, с презрительной насмешкой. Пренебрежение и насмешку философ встретил уже у своего корреспондента Гельвеция. Сколько ненужного труда — создавать целый аппарат, чтобы пресечь антиобщественные деяния Власти! Эффективно лишь радикальное средство. Прежняя Власть была порочной в силу внутренней необходимости: «Мы прекрасно знаем, — говорит Грегуар, — что всякая династия — это прожорливое отродье, сосущее кровь из народа»11. Ныне мы воздвигаем Власть, которая в силу внутренней необходимости будет благотворной. Государственное управление мы приводим в соответствие с общественным интересом.

11 Заседание Конвента 21 сентября 1792 г.

387

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Проблема ограничения Власти, полагают деятели Революции, возникла только из-за неверного решения в прошлом проблемы формирования Власти12. Если правительство происходит из чистого источника, тогда уже не слабость его, а сила приносит свободу и не широта его полномочий, а любая граница, какую вздумали бы для него установить, была бы антиобщественной!

Таким образом, враги Власти13 становятся ее фанатичными поборниками и в несколько месяцев довершают построение Абсолютизма, осуществлявшееся монархией в течение веков.

«Французская монархия, — писал Одилон Барро, — потратила столетия на то, чтобы сокрушить все оказывающие ей сопротивление силы общества... однако она еще не покончила с остатками средневековых институтов. И что же? Учредительное собрание смелó эти последние препятствия. Независимость духовенства, традиции дворянства, органы городского самоуправления, цеховые объединения, провинциальные Штаты, парламенты, наследственные должности — все исчезло в одночасье, не преобразованное ради свободы, а уничтоженное, чтобы за счет изъятия имуществ обогатить и еще больше усилить центральную власть»14.

Рьяные революционеры уничтожили противовласти столь радикально, что французская нация, видя над собою теперь уже только государство, из поколения в поколение усвоит привычку возлагать на него все надежды, ожидать от него всех бед и постоянно желать перехода его в другие руки.

Недаром же появилось «повсеместное неумеренное желание добиваться государственных назначений», о котором Токвиль говорил, что оно превращает политику в некий промысел и что «подобный род занятий порождает лишь бесполезную активность, которая будоражит страну, нисколько ее не обогащая»15.

12«В монархии, — утверждает Бийо-Варенн, — нация подвергается тирании соразмерно строгости исполнения указов государя» (Доклад о временном революционном порядке управления, сделанный от имени Комитета общественного спасения).

13Как, например, Сен-Жюст, который говорил: «У народа есть только один опасный враг — его правительство» (Доклад от имени Комитета общественного спасения 19 вандемьера II года)*.

14Odilon Barrot. De la centralisation et de ses effets. Paris, 1861.

15Tocqueville. Démocratie en Amérique, III, р. 406**.

388

Глава XV. Ограниченная Власть

Это естественный результат того, что в современном обществе, с его мощнейшим административным аппаратом, готовым чинить произвол, положение подвластного сопряжено с опасностями, а выдвинуться на поприще управления стало гораздо легче. Тому, кто не хочет быть беззащитным перед государственной машиной, надо стать частью этой машины.

Руайе-Коллар в запоминающемся пассаже ярко описал централизацию общества стараниями Власти: «У нас на глазах погибло старое общество, и вместе с ним прекратили существование многочисленные национальные учреждения и независимые административные должности, которые оно оберегало, — подлинные средоточия частных прав, поистине республики внутри монархии. Эти учреждения и эти должности, правда, не разделяли верховной власти, но они всюду полагали ей пределы, на страже которых неколебимо стояла честь. Все они были упразднены, и никакие другие не заняли их место. Революция оставила только индивидуумов. Диктатура, увенчавшая Революцию, докончила ее работу; она, так сказать, физически разрушила городскую общину; она обратила в ничто звание судьи, хранителя прав, призванного их защищать. Невиданная доныне картина! Пока еще только в книгах философов фигурировала нация, разложенная таким образом, сведенная к первичным элементам. Общество, раздробленное в пыль, породило централизацию; не надо искать ее начало в чем-то ином. Централизация не явилась с высоко поднятым челом из области принципов, подобно многим другим, не менее пагубным доктринам; она скромно пришла как следствие, как необходимость. Действительно, там, где есть только индивидуумы, все дела, касающиеся не их одних, — это публичные дела, дела государства. Там, где нет независимых должностных лиц, есть только представители власти. Так мы стали народом управляемых, народом, покорным безответственным чиновникам, в свою очередь, во всем послушным централизованной власти, которой они служат»16.

Если бы еще эта Власть, господствующая над индивидуумами, хотя бы признавала постоянный и определенный Закон, который бы она неукоснительно исполняла!

Но нет! Суверенная воля больше не служит Закону. Наоборот, это воли, соревнующиеся за Imperium, создают закон, ког-

16 La Vie politique de M. Royer-Collard, II, 130—131.

389

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

да обретают Власть. Так что в широте власти нет даже такого преимущества, как порядок, на который можно было бы рассчитывать: странное сочетание пороков деспотизма с пороками анархии.

Над Властью, говорил Цицерон, во все времена стоит Право, распространяющееся на всех людей во всех землях и не подчиненное воле сената или народа17.

Это верховное Право революционеры низводят с эмпирея и отдают Власти на забаву.

Нужна была смелость Гоббса, чтобы утверждать, что государство — источник права, что «когда установлено государство, есть и законы, но не прежде»18, что «все законы, писаные и неписаные, имеют свой авторитет и силу в зависимости от воли государства, т.е. от воли его представителя, каковым является в монархии монарх, а в других государствах — верховное собрание». Что именно через эти законы каждый подданный «различает хорошее и дурное, т.е. то, что согласуется, и то, что не согласуется с правилом»19.

Эти принципы восприняла Революция. Право — творение общей воли, на деле — парламента, который сразу же стал единственной инстанцией, правомочной не только изъяснять, но и формировать эту волю20. Этому действительному суверену была дана неограниченная власть не только практически нарушать в процессе управления, но и подавлять, находясь во всеоружии права, едва провозглашенные личные свободы.

Без сомнения, члены Учредительного собрания изначально намеревались ограничить государство: ни одно правительственное действие, считали они, не может быть совершено иначе, как в силу закона, и ни один закон не может быть введен иначе, как в силу consensus populi***. Но их система логически вела к тому, чтобы допустить возможность любого правительственного действия, лишь бы его санкциониро-

17О государстве, III, XXII.

18Левиафан, p. 138 первого издания 1651 г. *

19Id., p. 139, <137>**.

20Согласно системе Сьейеса, перешедшей во французское конституционное право, нация способна формировать общую волю не иначе, как только собравшись. А так как собрание нации на практике неосуществимо, то Национальное собрание условно считается собранием всей нации.

390