2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XIV. Тоталитарная демократия

Один человек, одна команда располагают огромными ресурсами, собранными в арсенале Власти. Кто постепенно накопил их, если не сами негодующие, которые до этого, завоевав государство, всё считали его недостаточно развитым?

В обществе нет никакой противодействующей силы, способной остановить Власть. Кто же разрушил те влиятельные учреждения, на которые в прошлом не дерзали поднять руку монархи?

Единственная партия заставляет нацию почувствовать вожжи хозяина. Кто же до нее пожелал раздавить индивидуальности сокрушительной тяжестью партии? И кто мечтал, что именно его партии достанется победа?

Граждане принимают эту тиранию и слишком поздно начинают ее ненавидеть. Но кто же отучил их от самостоятельных суждений, кто заменил в них независимость гражданина верностью бойца?

Свободы больше нет. Но свобода принадлежит свободным людям, а позаботился ли кто-нибудь о том, чтобы сформировать свободных людей?

Деградация демократического строя связана с деградацией идеи закона

В столь существенном и сложном вопросе очень важно исключить всякую двусмысленность.

Дискуссии о демократии, аргументы, приводимые и «за»,

и«против», интеллектуально недействительны, потому что спорящие толком не знают, о чем они говорят.

Сколько авторов, столько и определений демократии. Неразбериха эта объясняется соединением в одном слове противоречащих понятий. Это, с одной стороны, понятия свободы

изаконности, с другой стороны — понятие абсолютного суверенитета народа.

Не замечая того, что в реальной жизни демократий эти два принципа борются друг с другом, и веруя в неуклонный прогресс демократии — измеряемый последовательными победами народного суверенитета, — удивляются, что развитие демократического общества в конце концов приводит к деспотизму — режиму, изгоняющему свободу и законность.

371

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

Этот процесс мы и попытаемся прояснить. Повторим главное.

Сначала социально-политическая мысль поставила целью свободу. Индивидууму хотели обеспечить максимальную независимость, совместимую с жизнью в обществе; его хотели оградить от всякой самовластной воли, реально гарантировав его права.

Для этого провозгласили верховенство законов. Согласно формуле Руссо, законы выше человека, но над человеком нет ничего, кроме законов. Индивидуум не должен трепетать перед более могущественным частным лицом, перед угрожающе многочисленной группой, ибо споры между ним и этим могущественным лицом или этой группой разрешает беспристрастное правосудие на основе установленных законов. Он не должен страшиться правителей, ибо их естественный экспансионизм сдерживается законами, по отношению к которым они только слуги. Таким образом, гражданин обладает достоинством и неприкосновенностью, каких не признают за ним другие системы. Человеческая воля избавлена от всякой зависимости, кроме зависимости от Закона, тождественного благотворной высшей Необходимости.

Такая система могла сохраняться лишь до тех пор, пока закон внушал глубочайшее уважение. Священный и незыблемый, он способен был управлять обществом, где утвердились законность и свобода. Назначались ли должностные лица на длительный срок или периодически избирались, в сущности, не имело значения, ведь в любом случае то, что управляло ими самими, оставалось неизменным.

Но чтобы закон не менялся вовсе — разве такое возможно? Конечно нет! Для сохранения его священного характера требовалось, по крайней мере, чтобы изменение было или делом времени, следствием медленной, неощутимой трансформации обычая, которой содействовал бы незаметный труд ученых, исподволь меняющих толкования, — или же значительным актом, единодушно признаваемым опасным и почти нечестивым по форме и оправданным, только когда соответствие его содержания императивам Объективного Разума подтверждено самыми широкими гарантиями вероятности.

Одним словом, требовалось, чтобы верили в необходимый характер законов, чтобы их считали укорененными в при-

372

Глава XIV. Тоталитарная демократия

роде вещей, а не смотрели на них как на творение человеческой воли.

Но законы, наоборот, стали рассматривать как постановления, подлежащие критике и ревизии. Беспрестанно переделывать их доверяли либо парламентскому корпусу, либо самому народу, в обоих случаях превращая их в порождение мнения. При этом, однако, не думали, что законы могут быть какими угодно: верили в их необходимость и полагали, что необходимый закон открывается народу тогда, когда молчат интересы и страсти. Эта концепция, которая сама по себе заслуживает тщательного анализа27, не должна отвлекать наше внимание. Нас интересует не предсказанный, а полученный результат. В действительности высшие нормы общественной жизни стали предметом политических споров.

И частные воли, которые надлежало подчинить верховной власти законов, оказались ничем не связанными, так как они сами были властны устанавливать или отменять законы. От соревнования партий зависел теперь уже не только подбор должностных лиц. Все нормы, управляющие жизнью общества, могли быть перевернуты после очередных выборов. В течение жизни демократий это непостоянство законов возрастало. Короли, палаты пэров, сенаты, способные помешать тому, чтобы всплеск каких-либо настроений в обществе немедленно претворился в законы, повсюду были устранены или парализованы. Жизнью государства больше не управлял закон как высшая необходимость: закон стал выражением сиюминутных страстей.

Но изменение законов отзывается на всех общественных отношениях и затрагивает существование каждого индивидуума. Оно затрагивает индивидуумов тем больше, чем смелее обращаются с законами реформаторы, чем больше вкладывают в них амбиций, чем большую свободу себе позволяют. Гражданин тогда уже не находит надежной правовой защиты, поскольку правосудие следует изменчивым законам. Он уже не гарантирован от произвола правящих, чья смелость санкционируется законами, которые они вводят по своему усмотрению. Новый закон может причинить такой ущерб или доставить такие преимущества, что гражданин привыкает опасаться чего угодно и очень многого ожидать от изменений в законо-

27 См. нашу работу «Essai sur la Politique de Rousseau».

373

Книга V. Власть меняет облик, но не природу

дательстве. Так как завоевать законодательную власть, с которой сопряжена и власть исполнительная, может лишь хорошо организованная политическая группировка, враждующие группировки наращивают сплоченность и силу. Чем больше возможностей открывает Власть и чем больше несет она в себе угроз, тем острее борьба группировок, тем недолговечнее обладание Властью.

Реальная власть уже не принадлежит ее формальным носителям, а рассеяна между группировками. Каждый из их руководителей пользуется у определенной части населения тем доверием, каким в подлинной республике пользуются у всего населения руководители государства и должностные лица. Эти группировки, будучи государствами в государстве28, либо противодействуют друг другу, ослабляя публичную власть, либо сменяют друг друга у кормила правления, переход которого из одних рук в другие бывает подобен землетрясению.

Препятствует ли равновесие группировок полноценной деятельности правительства, или, поочередно побеждая, они

28Это выражение надо понимать буквально. Партия — явление, которое претерпело быструю эволюцию, более или менее значительную в различных странах и применительно к конкретным партиям. В итоге этой эволюции партия составляет в национальном организме организм более мелкий, но имеющий аналогичную природу, в национальном сообществе — сообщество более ограниченное, но так же связанное единством воспоминаний, интересов и чаяний. У партии есть свой язык и свои нравы, свои собственные герои, у нее есть свои университеты, где преподается ее мировоззрение (школы пропагандистов), есть учреждения солидарности, бюджет, вооруженные силы (милиция, служба порядка, штурмовые отряды). У нее есть свое знамя, свои партийные гимны, свои пророки и «погибшие за правое дело», у нее, наконец, есть свой парти-отизм, более узкий и потому более страстный, чем патри-отизм, и отождествляемый с ним лишь постольку, поскольку нация становится достоянием или орудием партии.

Упартии есть свое правительство, по форме полумонархическоеполуолигархическое, и во многих отношениях она похожа на воинственное племя, которое ведут завоевывать и эксплуатировать целый народ, — наподобие нормандских отрядов, некогда завладевших Англией. Одним словом, мы вновь наблюдаем важнейший феномен завоевания большего общества меньшим, уже рассмотренный в главе VI. Партийное завоевание воспроизводит все основные черты нашествия варваров.

374

Глава XV Ограниченная Власть

Власть имеет два аспекта, не одинаково очевидные для умов. Концентрация внимания на том или другом аспекте зависит от характеров, от ситуаций и особенно от исторических условий эпохи.

Прежде всего, Власть представляет общественную необходимость. Устанавливая порядок и согласие, она позволяет людям достичь лучшей жизни1. Ее заслуги произвели на большинство авторов такое впечатление, а мысль о несуществовании государства (Гоббс2, Иеринг3) внушила им такой ужас, что они сочли чрезвычайно важным обосновать права Власти. Их либо возводили к Богу, либо полагали неотделимыми от общества, рассматривая Власть как его наивысшее выражение (Кант) или как его предопределенную руководительницу (Гегель).

Мы с самого начала подвергли эти теории критике; мы показали, что неоспоримые благодеяния Власти можно объ-

1Андре Бертло (Berthelot) в статье «État» в «Grande Encyclopédie» отмечает: «В Центральной Африке Бейкера поразил контраст между Уньоро, где свирепствует деспотизм, где истязают и казнят за малейшие провинности, и сопредельными странами, где у племен нет вождей. С одной стороны, процветающее земледелие, промыслы и даже зодчество, народ, хорошо одетый и не испытывающий недостатка в пище, с другой — орды голых дикарей, терзаемых голодом».

Впрочем, эта иллюстрация заимствована у Спенсера: Spencer.

Principes de Sociologie, éd. fr., t. III, p. 337—338.

2См. цитаты из Гоббса в I главе.

3Ср. у Иеринга: «Анархия, т.е. отсутствие государственной силы, не является формой государства, и кто бы ни положил ей конец каким бы то ни было способом, национальный узурпатор или чужеземный завоеватель, оказывает обществу службу. Он спаситель и благодетель, ибо самая нетерпимая форма государ- ства—этоотсутствиегосударства»(цит.по:M.Prélot. Dictionnaire de Sociologie, art. «Autorité»).

379

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

яснить исходя из совершенно иной гипотезы, не затемняющей другой ее аспект.

Власть представляет также общественную опасность. Она не абстракция, а живое динамичное целое; она присваивает силы, развившиеся в человеческом сообществе, состоящем под ее управлением, чтобы использовать их для своего укрепления.

Ви´дение Власти под двояким углом зрения и даже, если угодно, стереоскопическое видение, есть основное условие всякой политической науки.

Резонно, правда, оспаривать самую возможность такой науки. Нет дисциплины, где интересы и стремления настолько отклоняли бы ум от нейтральной позиции. Нет дисциплины, где необходимая строгость терминов была бы до такой степени нарушена из-за их использования в далеко не научных спорах и обрастания их различными эмотивными значениями. Об этом убедительно свидетельствуют слова «демократия» и «социализм»: с ними связывали и связывают столько надежд, что они уже не обладают никаким точным смыслом.

Поскольку наблюдатель находится внутри общества, а не стоит в стороне, он неизбежно преувеличивает значимость происходящих на его глазах событий и принимает за достижение то, что является лишь очередным колебанием.

И наоборот, найденные когда-то решения проблем, волновавших здравомыслящих людей какой-либо эпохи, впоследствии предаются забвению или переходят в разряд устаревших, тогда как в действительности они остаются актуальными.

Доктрина ограничения власти — ярчайший тому пример.

Ограниченная Власть

Власть должна быть ограничена, — у этой истины странная судьба! На протяжении одного столетия она вначале блистала, привлекая к себе все выдающиеся умы, яркими вспышками освещала неприглядную картину разнузданного абсолютизма, сияла политическим мыслителям, словно Полярная звезда — мореплавателям, и в самый момент своего триумфа потускнела так, что этот трюизм 1830 г. кажется сегодня смелым утверждением.

380