II. Становление древнерусской государственности

1. Славяне Восточной Европы в V – VIII вв.

Древнерусское государство сформировалось в землях расселения славян. Эта этническая группа стала заметной на исторической арене в V – VI вв. Их более ранняя история весьма туманна, поэтому среди историков нет единства по вопросу об этногенезе (происхождении)² славянства. Однако очевидно, что процесс этот происходил на достаточно обширной территории Центральной и Восточной Европы, где-то между Дунаем, Днепром и Вислой.

Одни исследователи – их обычно относят к сторонникам «автохтонной» (аборигенной) теории – считают необходимым все племена, последовательно обитавшие на пространстве, впоследствии ставшей местом их поселения, зачислять в предков славян, и, как правило, настаивают на раннем зарождении славянского этноса³; другие («миграционисты») полагают, что славянская общность, напротив, имеет весьма позднее происхождение⁴, формируясь из некоторого ядра за счет роста и постепенного распространения по вышеуказанной территории славянской прародины.¹

Иными словами, если первые во главу угла ставят выявление территории, на которой происходили процессы славяногенеза, фактически записывая в предков славян все группы последовательно населявшие ее, то вторые делают ставку на обнаружение той этнической группы населения на этой территории, которая стала основным звеном в процессе формирования славянства: протославяне – праславяне – славяне. Стремясь избежать односторонности вышеуказанных подходов, третьи пытаются понять процесс происхождения славян через их взаимодействие с другими этническими группами, приходя к выводу, что славянство складывается в самостоятельный этнос в результате достаточно длительного процесса взаимных воздействий множества различных народов на весьма обширных пространствах Восточной Европы. Территория, в этом случае наполняется содержательным смыслом: славянство формируется не просто в абстрактном пространстве, а в пограничье между земледельческим «лесом» и кочевой «степью»: именно через эти территории проходило большинство волн «великого переселения народов» первых веков н. э. В этом огромном котле сталкивались, взаимодействовали, смешивались и распадались различные этнические группы, на основе которых, скорее всего, и сформировались многочисленные славянские народы. По-видимому, искомого первичного ядра, давшего начало славянству, просто не существовало: оно сложилось в результате синтеза множества разноэтнических элементов в сравнительно короткие сроки первой половины I тысячелетия н.э.

Но каковы бы ни были истоки славянства, в V – VII вв. они заселяют значительную территорию от Балканского полуострова на юге до Балтийского побережья на севере и от верховьев Волги на востоке до Вислы и Одера на западе.

Весьма примитивный характер земледелия первоначально заставлял славян постоянно менять место жительства, однако по мере совершенствования технологии обработки земли образ жизни населения приобретает все более оседлый характер.² Земледелие³ же во многом определяло и общественный уклад. Главной чертой общественной жизни этого периода являлся коллективизм, вырастающий из невозможности силами одной семьи осуществлять весь цикл сельскохозяйственных работ. Коллективным был не только труд, но и собственность, и распределение, что порождало, в свою очередь, очевидное равенство всех членов данного коллектива. Такое общество (община) и управлялось при помощи коллективного органа – народного собрания всех членов общества – веча. Немаловажным обстоятельством, способствующим подобному образу жизни, являлось и наличие кровнородственных связей между членам общины.

Впрочем, при всем господстве этих принципов общественной жизни первобытных коллективов, они не были абсолютными. Элементы индивидуализма и неравенства имели место уже на самых ранних стадиях развития общества.

Коллективный труд, например, вовсе не означал отсутствия разделения труда: при всем единообразии трудовых усилий среди работников всегда выделялись те, кто занимался преимущественно каким-то одним видом деятельности, скажем, ремеслом, охотой или осуществлял управленческие функции. Другое дело, что независимо от того, в какой области трудился человек, целью его работ было благо всего коллектива.

Очевидно и наличие орудий труда и предметов личного потребления, находящихся в индивидуальном распоряжении отдельных членов общины.

Нет полного равенства в распределении и потреблении. В условиях низкоэффективного производства, обеспечивающего лишь самые скудные потребности, доля созданного обществом продукта, которую оно могло выделить для каждого из своих членов, оказывалась минимально необходимой, но неодинаковой, зависящей от его половозрастных особенностей.

Наконец, не было и равенства общественного: во всяком коллективе выделялась особая группа людей, так называемая племенная верхушка – старейшины (старцы градские), вожди (князья) и жрецы (волхвы, кудесники), – мнение которых при решении тех или иных вопросов жизни общины, имело заметно большее значение, нежели остальных ее членов. В то же время, это воздействие опиралось не на силу и власть, а на их очевидное превосходство с точки зрения знаний и опыта. Их положение в коллективе определялось заслуженным авторитетом.

Но сколь бы ни были заметны эти элементы индивидуализма и неравенства в жизни первобытных коллективов, их объединяет одно – истоки их (как и в отношении коллективизма и равенства) по преимуществу лежат в природе, с которой человек все еще связан самым теснейшим образом, они носят естественный, а не социальный характер.

Естественными причинами определяются и формы межчеловеческих взаимоотношений, опирающиеся на нормы (правила), сформировавшиеся в процессе многовекового накопления опыта. Эти нормы, в науке нередко называемые первобытными недифференцированными мононормами, одинаковы и обязательны для всех членов коллективов, им не свойственно различение должного и сущего¹ и, в случае их нарушения, как правило, обеспечиваются очень жесткими наказаниями. Человек действовал в соответствии с этими мононормами почти на инстинктивном уровне, лишь до некоторой степени находя обоснование в языческих мифах и легендах. Если конфликты и возникали, то главным образом на межобщинном уровне, а источником их оказывался ущерб, причиненный личности человека. При этом действовал принцип коллективной ответственности: скажем, мстить за обиду обязаны были все члены потерпевшей стороны (точно также как и объектом возмездия мог быть любой член виновной стороны).

Подобному древнему «праву» не свойственно творчество, оно не стремится к созданию новых норм общежития, главная его цель – охрана «старины», сложившейся на основе многовековых опыта и традиций.² В то же время, поскольку опыт (при всем сходстве условий жизни) в каждой общине был свой особенный, а уровень изоляции общин друг от друга довольно значителен, характерными признаками такой системы оказываются дробность и разнообразие обычаев. Недаром летописи подчеркивают, что восточнославянские племена «имяху обычаи своя и законы отец своих и предань, каждо свой норов».³

Это разнообразие особенно усиливается по мере начинающегося постепенного разрушения традиционного уклада жизни. Развитие производительных сил, позволившее производить коллективу больше, нежели минимальный прожиточный уровень, по-новому поставило проблему распределения. Внутри коллективов выделяются особые общественные группы, получающие большую, нежели остальные его члены, долю созданного им продукта. Это, прежде всего племенная верхушка, все чаще превращающая исполнение своих функций в наследственное владение.

Усиление влияния этой группы особенно активно происходит в результате все учащающихся столкновений (в т.ч. и вооруженных) с другими племенами. Нарастание конфликтности было вызвано, прежде всего, борьбой за ресурсы, обострившейся в связи резким ростом народонаселения в первые века нашей эры на территории Восточной Европы.¹ Именно этот «демографический взрыв» стал одной из движущих сил колонизационного процесса, в ходе которого славяне (оказавшиеся, по сути дела, последней волной эпохи великого переселения народов), в ходе которого славяне расселились на обширных пространствах Восточной Европы.

Война же, с одной стороны, особенно наглядно демонстрирует высокую значимость племенного руководства для соплеменников, а с другой – создает условия для появления своего рода мерила ценности индивида в виде все возрастающего объема военных трофеев и подарков, полученных в результате столкновений и последующих мирных переговоров, – будущего богатства. Примитивное сознание, требовавшее вещного, натурального выражения значимости человека, создания своеобразной шкалы, с помощью которой можно выстроить иерархию людей в обществе, получило возможность сравнить их между собой и расставить в соответствии с новой классификацией ценностей. Чем выше уровень богатства (большую часть которого на первых порах следовало раздаривать соплеменникам), тем более значимым оказывался человек. Это и порождало стремление к индивидуальному обогащению.

Однако эти стимулы не могли бы быть реализованы, если бы опирались лишь на внешние источники. Главным фактором, сделавшим возможность накопления значительных индивидуальных богатств, стали ресурсы, создаваемые внутри коллективов. Большая часть общественных запасов контролировалась представителями племенной верхушки.² Распоряжение ими, приобретавшее все больше наследственный характер, начинало превращаться в фактическое владение, пусть и с необходимостью выделять значительную его долю в распоряжение соплеменников.¹

Война приносит не только дополнительный прибавочный продукт, она поставляет и тех, кто может его создавать – рабов, являющихся коллективной собственностью данного племени² и не обладающих какими-либо реальными правами.

Наконец, следует учитывать естественное разделение труда в рамках любого коллектива, где управленческая деятельность, очевидно, играет более важную роль, чем лю­бая другая. Всеобщее признание этого факта создает условия для осознания справедливости сосредоточения большей доли общественного богатства в руках этой группы, как своего рода «вознаграждения» за больший вклад. Особенно отчетливо это замет­но в фигуре военного вождя. Успехи на поле боя и в обеспечении мира олицетворялись в нем и все чаще выдвигали его на ведущие позиции в рамках племени (союза пле­мен). Соответственно, все большая доля военной добычи сосредотачивалась в его руках (и как распорядителя общественных запасов, и как собственника ресур­сов). Этому способствует постепенное ослабление кровнородственных связей: в ходе колонизации происходят значительнейшие процессы ассимиляции, приводящие к смене племенной структуры общины территориальной. В силу этого место племенной верхушки частично занимают «большие люди», выделившиеся в ходе военных действий (в большинстве своем воины, сумевшие получить значительную долю военного трофея и завоевавшие авторитет среди «соплеменников»). Тем самым, война оказывается не просто средством выяснения межплеменных отноше­ний, но и формой экономической деятельности.

Таким образом, в рамках славянского (и не только) общества складываются различающиеся по своему, теперь уже социальному, положению группы, между которыми все чаще возникают противоречия, как на внутриплеменном, так и межплеменном уровнях, что все больше и больше раскалывают коллективистский уклад жизни. Высокий уровень конфликтности делает фактически недееспособными старые средства разрешения противоречий, опирающиеся на традицию и обычай, не нуждающиеся в создании каких-то особых механизмов, учреждений. Все более становятся необходимы новые формы организации общественной жизни, возникает потребность в государстве.³

Развитие этих новых форм идет в рамках постепенной дифференциации мононорм в направлении распадения их на нормы права и нормы морали. Правовые нормы содержали правила обязательного поведения, моральные – предпочтительного. Соответственно, первые из них обеспечивались жесткими санкциями формирующегося управленческого аппарата, вторые – лишь силой общественного мнения.⁴ В свою очередь, формирующаяся мораль также не была единой: различные социальные группы руководствовались весьма различающимися нормами.

Начинает, например, складываться новое отношение к былым нормам общежития, которые утрачивают строго неукоснительный характер и рассматриваются как предпочтительные. Если до сих пор трудовая взаимопомощь другим членам общины (супряга) считалась обязательной и в случае отказа от участия в ней могла привести в изгнанию из общины, то теперь дело ограничивалось лишь чем-то вроде бойкота.

Формируются и представления о существовании особых предназначений различных групп: мирный труд – удел большинства общинников, управленческие и военные функции – задача социальной верхушки.

В новой морали возникает противопоставление должного и сущего: значительная часть былых форм отношений отходят в область идеалов, все более расходясь с новой социальной реальностью.

Еще отчетливее, чем становление морали, набирает силу процесс превращения части мононорм в правовые нормы.

Прежде всего, начинают меняться сами субъекты взаимоотношений, между которыми возникают конфликты, а соответственно, возникает потребность в их урегулировании. Если ранее они завязывались, как правило, на межобщинной основе, то теперь возникают и между группами и членами одной общины. Естественно поэтому, появление норм, определяющих особость группы или индивида.¹

Существенно расширяется и сама сфера действия формирующихся норм: землевладение и землепользование, договорные обязательства, наследование, положение членов семьи и т.д. Причем, все более важным источником конфликтов становится имущественный ущерб (грабеж, кража, потрава полей, невыполнение имущественных обязательств и т.п.). Впрочем, нередко имущественный ущерб все еще рассматривается как нанесение ущерба личности: тот же грабеж, поскольку означал применение насилия над человеком.

Трансформируются обычаи взаимопомощи, которая приобретает все более ассиметричный характер, в результате чего происходит узаконение права вождей на получение поборов и повинностей с общинников.

Изменяются мононормы взаимозащиты: если в первобытном обществе в случае конфликта по поводу убийств члена одной родственной группы представителями другой единственным ответом пострадавшей стороны могло быть лишь возмездие, означавшее нанесение равного ущерба виновной стороне (принцип талиона), то теперь возникает и другой вариант восстановления справедливости (а соответственно и урегулирования конфликта), – эквивалентное материальное возмещение нанесенного ущерба, например, уплата штрафов в пользу как потерпевших, так и лиц, осуществляющих урегулирование. К тому же, становится заметной дифференциация «цены крови» (вергельда) лиц, обладающих разным социальным статусом. Впрочем, возникновение вергельда не отменяло самого обычая кровной мести. Это было правом, но не обязанностью потерпевшей стороны, которая могла избрать и традиционный способ разрешения конфликта.

Очевидно, что если уж убийство можно было заменить уплатой возмещения, то тем более возможной становилась компенсация всех других видов ущерба: телесных повреждений, имущественного ущерба, оскорблений и т.п.

В то же время, эти нормы все еще действуют не столько в границах территориальных, сколько этнических – в рамках общины, племени (союза племен). Признаком сохранения связей со старым укладом является и подчеркнутая публичность реализации норм. Все действия совершаются в присутствии большого числа свидетелей, прежде всего, родственников. К тому же сохраняется неразграниченность между правом и обязанностью: та же кровная месть еще не столько право, сколько обязанность потерпевших.

Отсутствуют и специальные органы судебной власти. Судопроизводство осуществляет, как правило, общинное (племенное) руководство – советы старейшин, жрецы, вожди, последние среди которых постепенно занимают здесь главенствующее место. В ряде случаев, конфликт разрешался путем прямых переговоров или через посредников.

Одной из форм обеспечения соблюдения людьми обязательств являлась угроза применения вредоносной магии. Пытаясь наказать обидчика, потерпевший стремился навлечь на него кару с помощью магических действий, прибегая к услугам колдунов. Вообще, значительная часть «судебных» действий сопровождалась различными языческими обрядами, присягами, поединками, ордалиями (испытаниями), установлением «доброй славы» сторон.

Таким образом, к моменту возникновения государства у восточных славян все явственнее обнаруживается переплетение новых, выходящих за рамки традиционных мононорм классического родового строя инструментов, и большого количества сохраняющихся старых средств и форм регулирования общественных отношений. Фактически, здесь мы имеем дело с переходным периодом, когда старое и новое сосуществуют вместе. Этот период обычно определяется как строй «военной демократии».

Хотя перемены происходили в укладе жизни всего славянства, само оно едва ли не с момента своего возникновения отнюдь не было единым. Исследователи выделили несколько основных славянских групп: южную, западную и восточную. Восточные славяне к VII – VIII вв. заняли весьма обширную территорию в четырехугольнике: Финский залив – Карпаты – Черноморское побережье – верховья Волги и Дона. В свою очередь и они представляли из себя весьма разношерстный конгломерат союзов племен¹, именуемых в летописи «Повесть временных лет» как поляне, ильменские словене, древляне, дреговичи и др. По-видимому, первые два союза являлись наиболее развитыми, что позволяло им доминировать в восточнославянской среде.

Соседями восточных славян на северо-западе были скандинавские народы (норманны), более известные среди славян как варяги, на северо-востоке – финно-угры, на востоке и юго-востоке – кочевые тюркские племена (сначала гунны, затем авары (обры), далее булгары и хазары). На юго-западе через Черное море был прямой выход на одно из крупнейших государств того времени – Византийскую империю.

Отношения с этими важнейшими соседями для восточных славян развивались весьма непросто. Если Византийская империя являлась для них в течение длительного времени объектом агрессии, то, в свою очередь, славянские земли сами подвергались нападению со стороны кочевых народов (авар – обров, в славянской интерпретации², хазар) и варягов. В отдельные периоды славянским племенам приходилось даже уплачивать некоторым из них дань³. Впрочем, периоды войны сменялись миром, во время которого активно развивались и торгово-хозяйственные отношения между ними. Как раз через славянские территории проходил два важнейших торговых пути раннесредневекового мира – Волжский торговый путь, соединяющий арабский мир с Европой, и так называемый путь «из варяг в греки», связывавший Северную Европу и Византию.¹ Именно этим, собственно, славянские территории и оказывались столь привлекательны для всяких «находников».