Об изустном языке

Так как дитя не слишком скоро будет в состоянии употреблять членораздельное слово как двойной способ понимать и быть понимаемым, то надобно остерегаться, чтобы, вовсе запрещая ему знаки, не обрекать его на совершенную немоту, почему и необходимо будет позволять ему посредством ручной азбуки употребление письменного языка, которого простейшим словам он скоро научится, и не надобно бояться, смотря на трудность такого орудия, что он сделает его, подобно мимическому языку, исключительным предметом своего предпочтения; при том оный сделается таким образом более ему знакомым и впоследствии доставит ему с большей легкостью совсем готовую пищу, какой потребует тогда произношение.

…Теория произношения, впрочем, сама собою и проста и понятна; она вообще почти вся состоит в подражании, и чем моложе глухой, тем более способен он в том успевать.

…[Это] средство, по природе своей свойственное всем вообще глухонемым, то есть язык письменный, как педагогическое орудие, на котором позже и своевременно будет основано ученье произношения.

Но для тех из глухонемых, которые наслаждаясь остатком слуха, или говоривши до своей глухоты и обладая некоторым воспоминанием языка, или которые, наконец, одарены редкою способностью подражать движениям, происходящим от произношения, окажут с первых опытов отменную способность к изучению слова, для тех, говорю я, нет ни малейшего сомнения, что членораздельный язык может заменить все прочие способы наставления, что он даже лучше всех, то есть кратче и положительнее.

Мы видели два примера глухонемых, сделавшихся такими от болезней, один на пятом, другой на восьмом году от рождения. Оба сохранили слуха именно столько, что могли слышать ближайший выстрел пушки. Но последний из них немедленно был брошен посреди глухонемых, имеющих вместо языка немного только письма и много пантомимы, и скоро вовсе забыл язык, дотоле им говоренный. С ним нужно было тогда обходиться как с последним глухим от рождения, над которым даже не было возможно заставить его первенствовать.

А первый, у которого запас языка натурально был гораздо ограниченнее, к счастью, встретил в бедствии своего положения мать благоразумную, которая огнем своей нежности счастливо разогрела слабые семена насажденные словом в уме ребенка; она требовала от него, чтоб он прежде наименовал каждый предмет своего желания, если хочет получить его; чтоб он говорил как умел, и она собрала, сохранила почти в их целости все поломки кораблекрушения, тщательно их лелеяла, усиливалась даже их обогатить, так что понятие молодого глухого, ростя постепенно, будучи так питаемо приобретениями его памяти, совершило с летами обыкновенное свое развитие, и когда была тогда предлагаема пища более питательная посредством книг и письма, дитя призвало на помощь свой скудный запас языка, грамматики, логики, которым жило дотоле, увеличило его посредством подобий, сравнений, размышления, и хотя оно было совершенно глухо и почти столь же немо, произнося неудобопонятно по недостатку надлежащего упражнения, но все же, однако, благодаря продолжающемуся побуждению изустного языка, обладало обширным преимуществом над глухими своими соперниками, ибо имело свой образ видеть, думать и разуметь, сообразный с нашим, долгое время бывающим для глухонемых весьма трудною задачею.

И так, говорили мы, не подлежит ни малейшему сомнению действительность членораздельного языка относительно обучения тех, которые уже пользовались даром слова или расположены приобресть его; разумеется, что и он не может во всяком случае обойтись без письма, и из благовременного их слияния, которому бы из них ни принадлежало первенство, составляется самое полное наставление, какое только можно доставить глухонемому…(Там же, стр. 132—145).