Язык мимический

Первое естественное средство обучать глухого есть язык знаков, потому что он ему свойствен, не требует никакого предварительного труда и наконец весьма достаточен для выражения употребительнейших и простейших мыслей. Было бы по крайней мере безрассудно, если не бесчеловечно, с самого начала отринуть и запретить глухонемому употребление сего самопроизвольного языка, который сама природа и побуждение нужды внушают ему и который столь счастливо заменяет отнятые у него несчастным рождением органы слуха и слова. Желая преклонить дитя к общественным требованиям, не надобно, однако ж, стараться переломить его, насильно его отторгнуть от наставлений природы. Эта общая мать, столь мудрая в первых своих показаниях, коими управляет неверными шагами младенчества, должна еще продолжать свою помощь глухонемому и в таком возрасте, когда уже прочие дети почти совсем вышли из под ее руководства, дабы принадлежать обществу.

Мы даже советовали бы родителям глухонемых детей охотно и старательно предаться взаимному употреблению сего первоначального языка, посредством которого ум молодого несчастливца может распускаться и расти. Для этого не нужна ученость: самая нежная мать будет и самая искусная. Таким образом, и тем еще более не надобно, чтобы наставник, презирая способ сообщения, конечно весьма бедный и скудный, каков мимический язык всякого глухонемого до его образования, наложил без всякого предварения на своего ученика сухое посредничество карандаша или пера, дабы оными исключительно сообщаться друг с другом.

Первые уроки, напротив, необходимо облегчать даже неутомимыми усилиями снисхождения, за которые, впрочем, он будет приятно вознагражден доверенностью, которую возродят они, и легчайшим успехом, которым они будут увенчаны. Возможность знаков уменьшится потом и даже совсем исчезнет, соразмерно с успехами в письменном языке.

Само собою разумеется, что мы говорим о природных знаках, этом инстинктном и всеобщем языке, изо всех самом простейшем, потому что его употребляют лепечущий младенец и его мать, которой слова для него непонятны.

Этот чрезвычайно любопытный язык тем легче, что для понятия и употребления его не требуется никаких правил; истина и точность составляют его существенность, потому что он должен быть просто копиею, снимком. Нет никакой учености в его теории, и она легко может быть сообщена в нескольких словах.

Для выражения действия довольно их повторить; для выражения ощущений изобразить их посредством физиономии. Впрочем, пантомимное показание какого-либо предмета не иное что, как изображение, воздушный рисунок целого предмета или его части, и этот знак бывает понятным для всякого, пока не подвергнется сокращению, требуемому в разговоре краткостию. Если соприсутствен предмет, тогда и не нужно изображать его, в отсутствии оного также не всегда необходимо очертить его фигуру, довольно иногда одной черты, одного употребления, одного действия, которые с предметом этим нераздельны.

Если одного из сих показаний недостаточно, можно употребить вместе многие, тогда первое до разума достигшее соединится с толпою других относительных изображений, им возбуждаемых.

Естественный знак в таком случае от долговременного употребления почти совсем лишается первобытного своего характера; искусство и условие овладеют им, иногда и совершенно его преобразуют…(Там же, стр. 39—42).