Философские категории и философские законы

Наряду с философскими категориями существуют и философские законы. Но если термином «категория» традиционно обозначают только особый тип знания, то термин «закон» двузначен. Он обозначает и объективно существующее отношение между предметами (например, отрицание отрицания), и суждение, в котором это объективное отношение зафиксировано. Чтобы избежать путаницы, первый будем называть объективным, а второй – писаным законом. Категории входят в писаный закон как части в целое. Они отражают либо само отношение («причинность»), либо один из его носителей («причина» и «следствие»). Писаный закон – это суждение, которое что‑либо утверждает или отрицает. Поэтому оно истинно или ложно. Категории ничего не утверждают и не отрицают. Поэтому они не истинны и не ложны.

Проблема классификации категории

Завершенное, целостное учение о философских категориях должно содержать описание не только всех категорий, но и всех отношений между ними, т. е. излагать систему категорий. Движение к этой сверхцели прослеживается на протяжении всей истории философии. У Платона термина «категория» еще нет. Он говорит о «высших родах сущего» и перечисляет пять таких родов: бытие, тождество, различие, движение и покой. Аристотель ввел термин «категория» и перечислил уже не пять, а десять категорий: «сущность», «количество», «качество», «отношение», «место», «время», «положение», «состояние», «действие» и «страдание»¹. Но категории лишь перечислены, никакой попытки выявить их взаимосвязь он не предпринимал.

Кант не только перечисляет категории, но и делит их на четыре класса:

1) «количество» («единство», «множество», «всеобщность»);

2) «качество» («реальность», «отрицание», «ограничение»);

3) «отношение» («субстанция» и «акциденция», «причина» и «следствие», «взаимодействие»);

4) «модальность» («возможность» – «невозможность», «существование» – «несуществование», «необходимость» – «случайность»).

Гегелевский взгляд на категории как на ступени развития познания позволяет выстроить их в систему уже по другому принципу: в порядке их исторического возникновения. Отечественные философы, в частности А.П. Шептулин, потратили много сил на реализацию этой идеи. К сожалению, эти попытки не получили широкого признания. На мой взгляд, дело здесь в недостаточном анализе содержания самих категорий. А без этого исследование отношений между ними – занятие в значительной степени схоластическое. Это ставит вопрос, в какой же последовательности буду излагать категории я сам? Принцип у меня самый простой: анализ каждой категории должен опираться на результаты анализа предыдущих и не предполагать знания последующих.

Гносеологическая функция категории

Философские категории осуществляют свою гносеологическую функцию тремя способами. Первую открыл Аристотель. Он полагал, что все объекты реального мира объективно распределены по родам, которые образуют объемы философских категорий. Объемы некатегориальных понятий входят в объемы категорий как подклассы в классы. Поэтому любое некатегориальное понятие относится к одному из категориальных как видовое к родовому. Например, «человек» – к «сущности», «белый цвет» – к «качеству» и т. п.

Таким образом, если бы удалось описать все философские категории и, следовательно, все роды сущего, а затем разделить эти роды на виды, подвиды и т. д., составляющие объемы некатегориальных понятий, то исследование любого конкретного объекта можно было бы начинать с включения его в объем сначала категории, затем – понятия, видового по отношению к ней и т. д.

Развивая эту идею, Стагирит утверждает, что типов суждений существует ровно столько же, сколько и категорий, причем субъект и предикат суждения должны принадлежать к одной категории¹. В суждении «белизна есть цвет» это условие выполнено – субъект и предикат означают качество, а в суждении «человек есть белый цвет» – нарушено. Нарушение данного требования позволяет идентифицировать суждение как ложное, руководствуясь чисто формальными соображениями, не вникая в его содержание. Аристотель придавал гносеологической функции, которую категории играют в суждении, настолько большое значение, что зафиксировал ее в этимологии самого термина κατηγορια (в переводе с греческого он означает «суждение», а не «понятие»).

Гигантскую работу по выявлению гносеологических функций категорий, начатую Аристотелем, продолжил И. Кант. Он не претендовал на создание целостной системы философских категорий и соответствующей ей системы суждений. Для него была важна «только полнота принципов для системы»². Методологически кантовское учение о категориях в трех отношениях превосходит аристотелевское:

1) появляется отсутствовавший у Аристотеля класс модальных категорий («возможность», «необходимость» и пр.);

2) категории в ней не просто перечисляются, а классифицируются;

3) каждой категории ставится в соответствие определенный тип суждения.

Но этим заслуги Канта не исчерпываются. Он открыл третью гносеологическую функцию категорий: каждая из них осуществляет особую форму синтеза. Например, сначала мы констатируем временную последовательность явлений: взошло солнце – нагрелся камень. Затем мы подводим эту временную последовательность под категорию причинности. В результате возникает суждение «солнце нагревает камень». Категория причинности выполняет здесь роль формы синтеза.

Попытку Канта выделить четыре класса суждений, соответствующие четырем классам категорий, блестяще проанализировал Г. Райл³. Его анализ показывает, что высочайший профессионализм в анализе философских категорий возможен и сегодня. Это большое утешение при чтении большинства отечественных текстов на эту тему, которые нередко представляют собой просто словесную комбинаторику. Вот пример: «Формула конкретного тождества, отражая процесс развития вещей и явлений, показывает соотношение тождества и различия на каждой ступени развития вещи»¹.

Четвертая гносеологическая функция категорий была открыта Гегелем, хотя и в контексте его объективно‑идеалистической концепции: он трактовал их как ступени развития абсолютной идеи. В переводе на язык материализма это означает, что философские категории в истории развития познания возникли в последовательности, задаваемой ростом культуры мышления. Именно поэтому они фиксируют исторические этапы познания мира. Этот взгляд позволяет не только дать генетическую классификацию категорий и соответствующие ей классификации понятий и суждений. Он позволяет выводить содержание одной категории из другой, показывать, что они порождают друг друга примерно так же, как одно число порождает другое в результате применения к ним алгебраических операций. Однако эта идея до сих пор остается нереализованной программой.

Характеристику способов, которыми категории выполняют свои гносеологические функции, закончу прекрасной цитатой из работы А.Н. Книгина:

«В качестве форм мышления категории функционируют на 3‑х уровнях осознанности.

Первый уровень: полностью неосознаваемым образом. Это имеет место тогда, когда в языке индивида отсутствуют слова, обозначающие категории. Например, ребенок не знает слова «причина», что не мешает ему спрашивать «почему?» и говорить «потому что». Это значит, что категория причины объективно налична как структурный элемент сознания, но субъективно ребенок ее не фиксирует.

Второй уровень: полурефлексивный. Он имеет место тогда, когда у человека есть слова, обозначающие категории, и он их более или менее регулярно и уверенно использует, но никогда не размышлял специально над их смыслом, сознательно не выработал его для себя, пользуется смыслом, стихийно сложившимся в процессе языкового общения. При этом, как говорит М. Хайдеггер, категории большинством людей «не ощущаются, не узнаются», «будничный рассудок и расхожее мнение ничего не знают и даже ничего не нуждаются знать об этих категориях».

Третий уровень: рефлексивный, полностью осознанный. Он имеет место, когда смыслы слов, обозначающих категории, сформированы сознательно (в процессе изучения философии или посредством собственных систематических размышлений)»².

Несколько фраз в оправдание. Главы книги различаются как по объему, так и по глубине анализа. В этом не всегда моя вина. Многое зависит и от наследия, оставленного предшественниками. Например, категории «единое» и «многое» за 25 веков исследованы настолько обстоятельно, что информацию о них достаточно было просто систематизировать. Аналогичное можно утверждать относительно и других категорий – «вещь», «свойство», «отношение», «связь» и др. Что же касается категорий «тождество» и «сходство», а также «необходимость» и «случайность», то многолетние размышления над ними потребовали от меня едва ли не такой же затраты сил, как и размышления над всеми остальными.

И в заключение одно методологическое размышление. Содержание философских категорий просто, предельно просто. Это наводит на мысль о тривиальности их содержания. Именно эта мысль склоняла многих известных мне аспирантов, пришедших в философию из других наук, к выбору в качестве темы диссертации одной из философских категорий. Но простота и тривиальность не одно и то же. Есть особая трудность – трудность простоты, трудность микроанатомирования, микроанализа. Кант называл такие познавательные акты «сверхтонкими расщеплениями». Трудность такого расщепления известна каждому, кто вникал в логические и математические тексты. Согласитесь, что она серьезнее, чем трудность синтеза: анализ – начало познания, синтез – его завершение. Именно преодоление трудностей анализа потребует основных усилий читателя этой книги.