Глава 1.

«На окраине города, среди стандартных новостроек, стоит Серый Дом, в котором живут Сфинкс, Слепой, Лорд, Табаки, Македонский, Черный и многие другие. Неизвестно, действительно ли Лорд происходит из благородного рода драконов, но вот Слепой действительно слеп, а Сфинкс — мудр. Табаки, конечно, не шакал, хотя и любит поживиться чужим добром. Для каждого в Доме есть своя кличка, и один день в нем порой вмещает столько, сколько нам, в Наружности, не прожить и за целую жизнь. Каждого Дом принимает или отвергает. Дом хранит уйму тайн, и банальные «скелеты в шкафах» — лишь самый понятный угол того незримого мира, куда нет хода из Наружности, где перестают действовать привычные законы пространства-времени. Дом — это нечто гораздо большее, чем интернат для детей, от которых отказались родители. Дом — это их отдельная вселенная». Мариам Петросян родилась в 1969 году в городе Ереване. В 1988 году закончила художественное училище по специальности «художник-оформитель». Карьеру начала на студии «Арменфильм», где с 1989 года работала в отделе мультипликации. «Дом, в котором…» — первая книга писательницы, над которой она работала около восемнадцати лет, с 1991 года до публикации книги в 2009. Вначале написание в романе не было сюжета – были небольшие рассказы о мальчике, который попал в новое место, о детях, которых он встречает, с которыми знакомится. Роман проделал большой путь, перед тем как его издали: он переходил от одного знакомого к другому, лежал много лет в столе, пока не попал в руки издателю «Гаятри» Шаши Мартыновой. Роман Мариам Петросян получил множество премий: «Русская проза» - в номинации «Крупная проза» (2009), «Странник» - в номинации «Необычная идея» (2010), «Студенческий Букер» (2010), «Большая книга» - 3 место в номинации «Приз зрительских симпатий».

«Мариам Петросян не профессиональный писатель, и “Дом, в котором…” – ее первая и единственная книга, которая “в одночасье превратила художника-аниматора из Еревана в российскую литературную звезду первой величины. “Дом” выдвигают на престижные премии, о нём спорят критики, его читают в метро и дарят друзьям” [Юзефович 2010] Автор создала свой собственный мир, который пытается объяснить и понять. «Дом — странное место со своей более чем столетней историей. Место со своими тайниками, граффити на стенах, страшными легендами и еще более странными и страшными традициями. Схватка насмерть двух потенциальных вожаков — только одна из них. Время в Доме может идти как угодно — замедляясь, ускоряясь, а то и вовсе зацикливаясь по желанию Властелина Времени (он скрывается среди воспитанников, не узнанный взрослыми, но известный остальным насельникам, а мы, читатели, начинаем догадываться, что с ним не все ладно, только ко второй половине тысячестраничной книги). Еще в Доме есть свой Смерть (тоже один из воспитанников), свой Ангел, свой Крысолов, есть «неразумные», которых опекают «разумные». Впрочем, и разумные эти весьма странные — то и дело могут забиться в эпилептическом припадке или приступе немотивированной ярости, могут превратиться в дракона, устроить Ночь Сказок и рассказывать друг другу страшные истории (которые, возможно, являются правдой), ненавидят часы, таскают с собой цветочные горшки и бритвы, возможно — гонят кактусовый самогон, составляют сногсшибательные психоделические коктейли…»

В романе сложно определить какой год или где именно находится Дом: они слушают пластинки, смотрят телевизор, в Клетку берут плеер, раскладывают пасьянсы, читают «Моби Дик» Мелвилла, сравнивают Лорда с Дэвидом Боуи. Табаки упоминает о том, что знает все о Доме с 1870 до последнего выпуска: «Мы сидели в подвале — я и Сфинкс, — перебирая кипы заскорузлых бумаг, стянутые проволокой. Бумаги были и совсем истлевшие, и почти целые, но все они, каждый обрывок, воняли сыростью, как будто всосали в себя километры болот. Мы рылись в них с упоением. Эту мою страсть — выкапывание прошлого Дома из самых потаенных его закоулков — разделял со мной только Сфинкс. Остальные рассматривали самую ценную добычу из подвала в лучшем случае с отвращением. Сфинкс же…

— Ого! — шептал он, натыкаясь на связку пожелтевших счетов. — Да это клад! — И мы склонялись над ними, дрожа от нетерпения, чтобы добавить еще один малюсенький штрих к картине, которую не видел никто, кроме нас.

Сукно серое.

И давние дети Дома облачались в костюмчики из серого сукна.

Мотки шерсти.

И сестры Мария и Урсула, каждая на своей табуретке, начинали щелкать спицами (по сестре на дортуар, по табуретке на сестру), а из-под огрубевших от стирок и готовки рук выползали, свешиваясь все ниже, шерстяные носки.

Так, шаг за шагом, бумажка за бумажкой, мы складывали тот давний Дом. Мы узнали, как выглядели его комнаты, чем занимались его обитатели — и даже страсть М. А. к зимним, перележавшим яблокам не осталась для нас тайной. Зачем это было нужно? Мы и сами не знали. Но разрыли содержимое подвала, как два сумасшедших крота. С 1870 до последнего выпуска. Все это время в спальню стаскивались кипы того, что Волк называл древним хламом, а Лэри трудился в качестве носильщика. Стаю заинтересовал только последний выпуск. Я составил два альбома из самых интересных документов, и мы временно охладели к раскопкам.» (стр.147)

В книге все перемешано и перепутано, жестокость и доброта стоят вместе и не знаешь, чего больше. Обитатели Дома жестоко дерутся друг с другом, но за своих стоят горой, всегда помогают и слушают в тяжёлую минуту, умоют, оденут и подадут кофе в постель. «У наших очень разный подход к лечению одних и тех же болезней, и каждый считает, что его метод самый лучший. Поэтому сначала Горбач усердно давит на моих костях какие-то точки по методу древних китайцев. Потом, по методу Сфинкса, меня запихивают в такую горячую ванну, что вполне можно свариться заживо, но я молчу, потому что у метода Сфинкса два варианта: почти кипяток и ледяная вода. Меня вытаскивают, натягивают на голое тело свитер, натирают под ним спину чем-то жгучим, плюс шерстяные носки и шарф, под которым — компресс из спирта.

На этой стадии лечения я уже не разбираю где чей метод и пытаюсь все с себя содрать, но меня крепко держат, а Слепой достает из каких-то тайных запасов банку меда — совсем маленькую — и торжественно демонстрирует ее мне, как будто я еще в состоянии на такое реагировать. Дальше мне скармливают мед, а запивать его заставляют молоком, и приходится все это терпеть, пока я не начинаю плавиться заживо во всем, что на меня накрутили, потеть молоком и кашлять сливками.

Бедный я, признающий только один метод лечения больных — нежное обращение.

Сфинкс читает мне вслух отрывки из «Махабхараты», Горбач играет на флейте, Лэри давит в миске лимоны, а Слепой следит, чтобы я не вывернулся и не уполз; от всех этих процедур я так устаю, что умудряюсь уснуть прямо в огненно-медовом коконе, и все замечания о палачах и пытальщиках, которыми я собирался порадовать стаю, остаются невысказанными и щекочут меня ночь напролет, проникая в потливые сны».

Но и нож является символом: и злой стихи, и закона, и памяти. Странным образом пересматривается цена человеческой жизни. Смерть может иметь определенный образ (именно такое прозвище было когда-то у Рыжего, вожака второй стаи, которого пытаются убить “состайники” и который почти всю жизнь провел в Могильнике).0 В Доме можно не вернуться, можно умереть во сне, можно умереть от удара ножом. Однако там, где есть беда, есть и помощь. «Обитатели Дома – удивительные и неожиданные существа. Эти мальчики где-то там, почти за пределами повествования, читают и изучают философию, поэзию, историю, они “перекопали” множество книг и пересмотрели множество фильмов, а мы можем об этом только догадываться по разнообразным упоминаниям – тут вам и Аристотель, и Гомер, и Апокалипсис, туземные царьки и средневековые рыцари.»² Однако если мы на миг отвлечется от текста, и задуматься, почему Дом живет в паутине своих Законов, а не Законов Наружности? Почему Дом не закрыли после жуткого и кровавого выпускного? Или после убийства Помпея? Отчего так быстро свернули расследование странного исчезновения Крестной? Оттого, что все это — не всерьез, не совсем по-настоящему. Дом — такая «вещь в себе», отдельная Вселенная, куда ничего не может проникнуть из Наружности. «Встав со ступеньки, мальчик подошел к стене и прислонился к ней щекой.

— Холодный, — сказал он. — Солнце не может достать его.

Он отбежал от Дома и посмотрел на него издали. Виновато покосился на дверь, передернул плечами и зашагал вдоль стены. Дойдя до угла, еще раз оглянулся, помедлил и повернул.

Еще одна стена. Мальчик добежал до ее конца и остановился.

За следующим поворотом оказался двор, отгороженный сеткой. Пустой и унылый, такой же раскаленный, как все вокруг. Зато Дом с этой стороны был совсем другим. Разноцветный и веселый, он как будто решил показать мальчику свое другое лицо. Улыбающееся. Лицо не для всех». (стр. 52) Ольга Бухтина сравнивает Дом с крепостью, с живой душой: «Потому – Дом, а не школа-интернат. Это последнее убежище, осаждённая крепость, вокруг которой страшная, неизвестная “наружность”, грозящая проникнуть внутрь и захватить Дом. Убежище, но одновременно и тюрьма, из которой немногим удаётся убежать на неделю или на месяц, а большинству бежать совсем не хочется, потому что Дом – живой и “умеет любить”. И “любовь Дома не похожа ни на что”».³

Критик Мария Галина говорит о том, что роман имеет множество смыслов: 1. Это просто увлекательная история со сложным сюжетом, интермедиями и сказками, которые помогают нам выстроить цепочку и разобраться. «основная линия — от осени до выпускной весны — начинается рассказом новичка Курильщика, достаточно независимого, чтобы его отвергли коллективистские Фазаны, любимчики преподавателей и парии среди «стай», но недостаточно безбашенного, чтобы сразу принять пугающую яркость обитателей Четвертой. История продолжается попеременно другими рассказчиками и заканчивается новым выпуском, по-своему также трагичным, ознаменовавшимся массовым побегом из Дома. Бегут, однако, в разные стороны» ³.

2. «Дом, в котором…» — это метафора образа «другого». Герои книги — дети, которых вежливо называют «особенными». Однако для Наружности это отвергнутые дети, и поэтому Наружности для Дома не существует.

3. Это фантастический роман. Почти каждый обитатель Дома обладает чудом и волшебством. Кто-то летает, кто-то лечит, а кто управляет временем. Даже Наружность, попав в которую начинаешь болеть и покрываться сыпью. Это некое странное место, подчиненное своим законам. По-своему очень жестокое, где можно погибнуть, но можно и выжить, а выжив, добраться до Леса. Лес — цель и мечта каждого, что-то вроде рая.

4. Дом — это мифологизированная модель мира. В Доме свои Законы. Есть свои ритуалы, помогающие организовать, упорядочить мифологическое время и пространство, есть своя преемственность, инициации, иерархия, поэтому выпускной в такой системе равносилен смерти, отсюда и волна убийств, обязательно повторяющаяся перед каждым таким локальным апокалипсисом. В такой модели мира главное не семья, а стая, отсюда — стаи Птиц, Псов, Крыс. У каждой стаи есть вожак, а над вожаками Слепой- вожак всего Дома.

5. Дом — метафора детства. «Пристрастие жителей Дома к странным, карнавальным нарядам, значкам и заначкам, амулетам, сложным обменам, коллекциям всяческого хлама вряд ли понятно взрослому человеку, если он забыл, что значит быть маленьким. Отсюда же — непрочность, зыбкость еще не устоявшегося мира, в котором может случиться все что угодно, где любая легенда или страшилка может обернуться правдой». ⁴ При таком Петр Дейниченко пишет, что можно воспринимать Дом, как некий обобщенный «детский мир», а выход в Наружность — как страшное и трагичное взросление, которого не избежать никому.

6. Это все сразу. Мариам Петросян старается охватить все представления о детстве, вспомнить все, что волнует ребенка, а теперь и взрослого, только в воспоминаниях.

И последнее семь, это разрыв между Курильщиком и остальным детьми. Никто кроме него не имеет имени, только его отца мы видим с положительной стороны, все остальные родители скрыты или показаны уродливо и отвратительно. «Курильщик находится почти в том же положении, что и читатель: он должен разобраться в том, что происходит в Доме, принять или отринуть его Законы и что-то понять о себе. Он с готовностью берется за дело, а потом вдруг отступается. В этом и одна из главных проблем романа: когда читатель влезает в Дом по уши, Курильщик внезапно меняется, перестает быть одним из значимых голосов. И читатель теряет точку опоры. Возможно, так ему и надо». ⁴ Но давайте все, же подумаем, кто, же такой Курильщик, ребенок, который попал в Дом уже взрослым, он старается понять правила игры, но ему это дается с трудом. Да, через него мы узнаем Дом, как он "дышит", какие правила, через Курильщика мы задаем вопросы Сфинксу и Слепому, смеемся над Шакалом, и видим насколько разочаровывается сам Курильщик в Доме. Он не хочет верить и понимать Дом, а Дом не хочет его принять. Курильщик ищет объяснений, которые, в общем, то и не нужны, нужно просто поверить и принять этот мир, не анализируя его и проверяя.

« «Дом, в котором...» — это страшная сказка, которую сам себе рассказывает на ночь одинокий ребенок, чтобы ее управляемыми и прекрасными страхами перебить неуправляемые и унылые страхи чужого и враждебного мира. Все остальное — прилагается по определению.»⁵ В Доме живут разные дети, которых объединяет одно – невозможность жить в другом месте. Коляски, костыли, протезы, кофе, выпивка, наркотики, бессонные ночи, ночные кошмары, ножи, амулеты, растения в горшках, ручная ворона – здесь есть все, что нужно именно этим детям. А вот домашний запах здесь большая редкость. Но Новички остаются не долго новичками, как объясняет Шакал Табаки, Дом засасывает новичков, делает их частью себя, дает им кличку. Конечно, понятно, что остаётся ещё какая-то часть жизни Дома, которой повествование почти не касается, – обитатели Дома, по всей видимости, каждый день по шесть часов, как положено, сидят на уроках, им преподаётся нормальная школьная премудрость, но учителя приходят и уходят, читателем почти не замеченные.

«Мир, который придумала и описала Мариам Петросян, огромный, сложный, с внутренней иерархией и очень тонкой гранью между реальным и фантастическим. В общем, это был бы наш мир, если бы мы согласились допустить наличие в нем волшебства. Зато в романе Мариам есть привязка к страху, а страх интернационален. Его испытывают все — армяне, азербайджанцы, русские, подростки и взрослые, инвалиды и здоровые, писатели и читатели. Безрукий попадает в класс, где он всем чужой и его регулярно избивают. Врачи потворствуют безнадежно больному ребенку, потому что боятся, что ему станет хуже. Один мальчик бьет другого, а тот не знает, что делать.

«— Брось, Сфинкс, — сказал я. — Это просто смешно. Что я, по-твоему, должен успеть сделать? Оцарапать ему колено?

— Да что угодно. Даже Толстый может укусить, когда его обижают. А у тебя в руках была чашка с горячим кофе. Ты, кажется, даже обжегся им, когда падал.

— Я должен был облить его своим кофе?

Сфинкс прикрыл глаза.

— Лучше так, чем обжигаться самому».

(«Дом, в котором…»)⁶

Каждый критик, которого мы рассмотрели, говорили, что книга посвящена детям с недугами, брошенным детям, но разногласия вызывает язык детей, их речь, они цитируют Канта, вспоминают рыцарей и говорят об искусстве. Как пишет Дмитрий Быков: « Это книга о сверхчеловеке – это не «очень хороший» и не «очень плохой» человек, он – другой человек: «Драконы не плохие, они просто другие», замечает у Петросян один из повествователей, Табаки. Отсюда ужас и не всегда мотивированная неприязнь окружающих к нему, но этак ведь сверхчеловеком объявит себя любой, кого заслуженно не любят окружающие: видите, по какому тонкому льду ходят авторы, читатели и интерпретаторы подобных текстов»⁷.Весь мир в романе окутан тайной. В нем существуют свои Законы, Мариам вспоминает о своей жизни в Москве и как она отразилась на книге: «Они там все спали в одной большой комнате, стелили на пол матрасы… И придумали себе правила. Первое: не пить. Второе: не водить на ночь девчонок. Потому что куда их приведешь, собственно говоря? Не на общий же матрас. В общем, у них был там какой-то свой свод законов, они его повесили на стене и старались соблюдать. («В четвертой [палате] нет телевизора, накрахмаленных салфеток, белых полотенец, стаканов с номерами, часов, календарей, плакатов с воззваниями и чистых стен. Стены от пола до потолка расписаны и забиты полками и шкафчиками, рюкзаками и сумками, увешаны картинами, коллажами, плакатами, одеждой, сковородками, лампами, связками чеснока, перца, сушеных грибов и ягод. Со стороны это больше всего похоже на огромную свалку, карабкающуюся к потолку. Кое-какие ее фрагменты туда уже добрались и закрепились, и теперь раскачиваются на сквозняке, шелестя и позвякивая, или просто висят неподвижно. Внизу свалку продолжает центральная кровать, составленная из четырех обычных и застеленная общим гигантским пледом. Это и спальное место, и гостиная, и просто пол, если кому-то вздумается срезать путь напрямую. На ней мне выделили участок. Кроме меня здесь ночуют Лорд, Табаки и Сфинкс, так что участок совсем маленький. Чтобы на нем заснуть, требуются специальные навыки, которые у меня еще не выработались». «Дом, в котором…»)⁸ Все это указывает на уникальность романа, но при этом этот роман будет интересен всегда, так как затрагивает не конкретные проблемы, а их наличие вообще.