От Кадиса до Аликанте

Мы сказали: реконкиста. В самом деле, разве не это имел в виду Полибий, когда определил задачу Гамилькара следующим образом: «Поправить в Иберии дела Карфагена» (II, 1, 6)? К сожалению, рассказу об исполнении этой миссии греческий историк уделяет всего несколько строк, вынуждая нас в поисках верного пути обращаться к менее надежным провожатым.

Разумеется, Гамилькар прежде всего обратил взор к золотым и серебряным рудникам сьерры Морена, установление контроля за которыми, желательно непосредственного, входило в его первостепенную задачу. Наверное, договориться с народами, считавшими себя «тартессийцами» (например, с бастетанами), издавна поддерживавшими тесные связи с Карфагеном, не составило труда, – вопреки Диодору, называющему последних в числе племен, с которыми Гамилькару пришлось сражаться. Но вот турдетаны (или турдулы), обитавшие к северу от Севильи и Кордубы, на отрогах горного хребта, оказали пунийцам яростное сопротивление, поддержанное кельтиберами, выступившими под предводительством двух братьев, одного из которых, согласно Диодору, звали Истолатием. Гамилькар с легкостью расправился с ними, а оставшихся в живых после схватки врагов в количестве трех тысяч человек включил в свое войско. Некоторое время спустя карфагенскому военачальнику пришлось давать отпор целой армии, возглавляемой еще одним кельтиберским вождем – неким Индортесом, – которому якобы удалось объединить вокруг себя 50 тысяч воинов. Цифра вызывает у нас сильнейшие сомнения и кажется явно завышенной, но, как бы там ни было, всю эту рать Гамилькар обратил в бегство, даже не вступая в открытый бой. Если верить Диодору (XXV, 10, 2), карфагенский полководец умело проводил политику устрашения. Захватив в плен Индортеса, он приказал выколоть ему глаза, подверг его жестоким пыткам и в конце концов распял на кресте. Зато с пленными солдатами он повел себя более чем великодушно, отпустив десять тысяч человек на волю. Как утверждает сицилийский историк, это был пример разумного сочетания дипломатии с силовыми методами!

По всей видимости, с первой частью своей миссии Гамилькар справился быстро. Возобновление чеканки серебряной монеты, отмеченное в Гадесе в эти годы, свидетельствует о реорганизации рудников сьерры Морена (С. Alfaro‑Asins, 1988, pp. 75, 126). И хотя мы не располагаем никакими материальными свидетельствами того, что глава клана Баркидов наладил отправку в Карфаген караванов с драгоценным металлом, нехватка которого так осложнила жизнь республики в годы войны с наемниками, подобное предположение кажется нам вполне логичным. Но и после войны нужда метрополии в серебре не уменьшилась, ведь Карфаген ежегодно выплачивал Риму военную контрибуцию. В некоторых источниках встречается упоминание о римском посольстве, явившемся к Гамилькару в 231 году с целью выведать, чем занимался полководец в Испании. На этот вопрос Гамилькар якобы ответил, что он трудится не покладая рук, обеспечивая возврат долга Риму (Дион Кассий, фрагмент 46). При всей своей апокрифичности этот «анекдот» дает ясное представление о задачах, стоявших перед Гамилькаром, а следовательно, и перед карфагенским сенатом.

Быстро разобравшись в обстановке, он, очевидно, понял, что не сможет успешно продолжать начатое дело, ограничив контроль над побережьем нижней Андалусии и бассейнами рек Гвадалквивира и Гвадалета. Следовало расширить зону своего влияния на восток, хотя бы до мыса Нао, глядящего через морской простор прямо на Ивису. Действительно, в ясные дни с оконечности мыса взору открывались очертания этого острова, на протяжении нескольких веков находившегося под политическим и военным контролем Карфагена. В следующие четыре года – с 235‑го по 231‑й – Гамилькар провел множество кампаний, направленных на покорение народов, обитавших в окрестностях Мурсии (бастетаны или мастиане) и Эльче (контестане), которые, как мы уже успели убедиться, благодаря своим контактам с греками достигли высокого уровня не только художественной, но и материально‑технической культуры. Так, в античные времена высоко ценилось оружие, изготавливаемое в этих областях, особенно знаменитые кривые сабли – фалькаты, отличный образец которых хранится ныне в Мадридском музее.

Именно забота о создании надежного тыла, необходимого для дальнейшего усиления карфагенского влияния на полуострове, побудила Гамилькара, согласно Диодору (XXV, 10, 3; отметим, что сицилийский историк остается единственным, кто сообщает подобные сведения), основать новый крупный город под названием Акра Левка, по‑гречески «Белый Мыс». Существует версия, согласно которой этот город являлся одной из колоний, основанных, как указывает Страбон (III, 4, 6), греками из Массилии к югу от реки Сукрон (ныне Хукар). Однако термин, употребляемый Диодором – ktizein, не оставляет никаких сомнений, что автор имел в виду именно основание нового города. Что же касается имени Акра Левка, то, вполне возможно, историк просто перевел на греческий одно из бесчисленных названий с корнем Rus‑, которыми изобилует пуническая топонимия средиземноморского побережья, особенно в Северной Африке. Нам же остается только сожалеть, что до сих пор археологам не удалось обнаружить никаких следов этого поселения, предположительно располагавшегося в районе Аликанте или чуть поодаль от Аликанте. Мы не располагаем даже и точной датой основания города: то ли это случилось в 231, то ли в 235 году, когда в этих краях шла активная кампания усмирения местного населения. Более ранняя дата все‑таки представляется предпочтительной.

Как бы там ни было, градостроительная инициатива Гамилькара практически знаменовала венец карьеры этого полководца и политика, ибо земной его путь подходил к концу. Он пресекся, по‑видимому, зимой 229/28 года: через восемь лет после прибытия в Испанию, если верить Корнелию Непоту («Гамилькар», 4, 2); через девять, если верить Полибию (II, 1, 7), и за десять лет до начала Второй Пунической войны, по мнению того же Полибия (III, 10, 7). Оставив на зимних квартирах в Акра Левке основной контингент своих войск и всех слонов, отправив зятя Гасдрубала на очередную военную операцию, Гамилькар попытался взять осадой город под названием Гелика, который часто и скорее всего ошибочно отождествляют с римским Иллицием и, соответственно, современным Эльче, откуда родом та самая знаменитая «Дама». Но Эльче расположен слишком близко к прибрежному Аликанте, в котором устроили себе базу пунийские солдаты, и если согласиться, что Гелика – это Эльче, тогда непонятно, откуда взялась река, в которой якобы утонул Гамилькар при отступлении, как утверждает Диодор. Дело в том, что на помощь осажденному городу подошел царь ориссов – оретанского племени, обитавшего на плоскогорьях Ламанчи. Гамилькар оказался в трудном положении и, обманутый оретанским царем, согласился отвести свои войска и снять осаду с города. Но когда он развернул свои отряды для отступления, враги неожиданно ударили ему в тыл. Вместе с ним тогда находились два его сына – Ганнибал и Гасдрубал‑младший, и главнокомандующий, спасая их жизни, постарался отвлечь главные силы преследователей на себя. От собственной армии его отделяла река – возможно, это был Хукар, – в водах которой он и погиб, пытаясь переплыть ее на коне. Во всяком случае, именно такова версия, сообщаемая Диодором (XXV, 10, 3–4). В действительности обстоятельства гибели Гамилькара окутаны туманом легенд. Полибий, не располагавший достаточной информацией или просто торопившийся перейти к описанию событий, потрясавших в те же годы Иллирию (II, 1, 8), воздал карфагенскому полководцу честь буквально в трех строках, заставив его пасть на поле неизвестной битвы с оружием в руках. Со своей стороны, Корнелий Непот («Гамилькар», 4, 2) уточняет, что его герой погиб в схватке с веттонами – довольно‑таки отдаленным племенем, обитавшим к западу от Толедо, в верхней долине Тахо. Опереточную версию, предложенную Аппианом («Ибер.», 5) и подхваченную византийцем Зонарой (VIII, 19), согласно которой Гамилькар пал жертвой военной хитрости своих врагов, разумеется, всерьез принимать нельзя. Якобы испанцы, доверху нагрузив повозки хворостом, впрягли в них быков и окружили карфагенских солдат. Те поначалу было развеселились, однако, когда хитроумные испанцы запалили хворост, им стало совсем не до смеха. Поднялась страшная паника, во время которой якобы и расстался с жизнью карфагенский полководец.