Кристаллизация режима

«Я думаю, что резкий переход трудно как всегда найти, накопление проис­ходило, но какой-то скачок произошел полтора года назад, если я правильно помню, когда особенно отчетливо проявились авторитарные тенденции, я имею в виду в вопросах устройства государственной власти, я считаю, прос­то некое новое качество получили. Могу проиллюстрировать. Закон о рефе­рендуме новый, закон о выборах — назначении губернаторов, те процессы, которые происходили во время выборов 2003 года, когда стало совершенно очевидно, что все разговоры о демократии, об общественных выборах не бо­лее чем слова, это стало очевидно всем. И, наконец, те процессы, которые, мо­жет, наибольшую тревогу вызвали, которые происходят в средствах массовой информации» (депутат Государственной Думы).

«В начале [путинского президентства] была даже не консолидация, а были некоторые намерения, лично Путина. Проводить какую-то модернизацию страны.

Там были какие-то тенденции, какие-то импульсы модернизации. Напри­мер, была правовая реформа, тогда еще была Комиссия Козака. Что касается, например, системы федерализма, то была тенденция у власти к стабилизации этой системы, выстраивание дополнительных институтов, стабилизирующих систему. Был некий откат от ельцинской модели федерализации, которая крайне опасна была для России, действительно. Некоторые уравновешиваю­щие институты были введены. Были некоторые движения в сторону либерали­зации экономики, либерализации бизнеса. Но накануне второго срока уже на­чался откат назад» (депутат Государственной Думы).

«Первые три года администрации президента мы находились, я бы сказал, в состоянии динамической стабильности, когда укреплялась общая стабиль­ность общества и ощущение общества элиты постоянно отражало растущую уверенность (а) в стабильности и (б) в будущем; и это отражалось и на очень многих парных показателях, экономических показателях: рост инвестиций и т.д. Перелом произошел приблизительно на четвертый год правления, когда был запущен так называемый путинский проект и когда было решено переве­сти политическое состояние общества и страны из состояния укрепления ста­бильности и немножко властной вертикали к резкому укреплению властной вертикали... Одновременно начался второй процесс, который, очевидно, был заложен с самого начала, — это начало массового перераспределения собственности в пользу одной из корпораций. Это мгновенно нарушило обще­ственное согласие, и в течение года-полугода... в конце прошлого, 2004 года начался обратный процесс, очень быстро нарастающий, когда ожидания эли­ты сменились резко худшими... когда была уж совершенно точно откинута ди­намическая стабильность, то есть развитие в рамках определенной модели. Все это было связано... с процессом Ходорковского и с огромным количест­вом метастазов, связанных с этим обстоятельством, а также с тем, что разви­тие властной вертикали достигло такого уровня, когда оно переросло в неко­торое новое качество. Это начала понимать сначала очень маленькая группа людей, а вот к весне-лету, даже к осени прошлого года это стало предметом всеобщего достояния элитного круга... Это понимание того, что начала очень быстро ухудшаться управляемость обществом, страной и экономикой. Это стало результатом того, что был разрушен некий консенсус при переделе... Что процесс монополизации власти достиг определенного уровня, когда фак­тически власти не стало, осталась только одна монополия, а внизу почти что ничего не осталось, соответственно, бюрократия продолжала действовать в своих собственных рамках, но реально страна стала снова терять управле­ние, и завершающим ударом этого этапа стал Беслан. Когда стало уже все яс­но... А на Беслан стали уже потом накладываться 256 тысяч» (руководитель академического института).

«Он [отбор во власть приспособленцев] резко так расширился и активизи­ровался в основном с момента работы этой Думы, когда монополия "Единой России" стала очевидной в Думе, и они решили, что теперь им все позволено, и они решили таким образом свои структуры укреплять, за счет региональных элит, за счет... я считаю, что они просто не извлекли никакого реального опы­та и реальных выводов не сделали из советского времени, они повторяют аб­солютно те же ошибки, через которые мы прошли, но они повторяют их в ухудшенном варианте. Потому что, что бы там ни говорили, в советское вре­мя была абсолютно социально ориентированная политика, нацеленная на большинство граждан, не всегда она была очень эффективной, в какие-то времена более эффективной, в какие-то — менее. Но люди в большинстве сво­ем, они чувствовали о себе заботу, они чувствовали, что идет пусть медленное, но улучшение их жизни. Была перспектива, была стабильность, была уверен­ность в завтрашнем дне. Никто не думал, что с голоду будет страдать он или его дети. Это убрали, а тот негатив, который был, который сыграл очень пе­чальную роль в нашей истории, они этот негатив активно перенимают себе на вооружение, не понимая, что это губительно. И эти процессы пойдут быст­рее, чем они шли в советское время» (депутат Государственной Думы).

«Это, кстати, инерция. Когда маховик авторитарной власти запущен, он уже не может остановиться, даже несмотря на какие-то рациональные со­ображения... Ответственность Путина за все — 100%-ная. И когда это делает­ся по его воле — это его ответственность, и когда это делается вопреки его во­ле, желаниям — это, может быть, даже еще большая его ответственность, по­тому что он тем самым демонстрирует свою слабость. Не может остановить этот маховик» (лидер политической партии).

«На мой взгляд, события последних полутора лет, особенно начала января, обозначили достаточно жесткие социально-политические пределы для про­движения по пути дальнейшей централизации и формирования автократичес­кой политической системы в России. Реформы, связанные с монетизацией льгот, череда "оранжевых революций" в различных странах СНГ, быстрое на­растание протестных настроений в различных сегментах элиты — бизнес-, ре­гиональной и, с другой стороны, со стороны населения — они показывают, что в России механизм, который базируется на жестких методах подавления оппозиции, скорее всего не будет жизнеспособен. Плюрализм в обществе уже очень глубок, и мы имеем дело с ситуацией, когда выход за определенные пре­делы того, что значительная часть элиты считает допустимым в этой сфере, приведет скорее всего к очень быстрому нарастанию оппозиции по отноше­нию к власти. И, грубо говоря, в России гайки, которые может закручивать власть, они имеют уже достаточно тонкую резьбу. Если их перекрутить, как мы видим на примере событий в 2004 году, то резьба очень легко срывается. Поэтому... я считаю почти невероятным в современной России — а мы чем дальше, тем больше видим свидетельств этому — возврат к режиму по типу Лукашенко или тем более среднеазиатским автократиям. ... В любом случае, эта фаза не является фазой стабильности, потому что, безусловно, страна и с точки зрения экономической, и с точки зрения политической и социаль­ной попала в начало очередного переломного момента, когда многие тенден­ции, сложившиеся в первое четырехлетие правления Путина, оказались над­ломленными. <...> Это и тенденции, связанные с политическими процессами, в чем-то социальными и в то же время экономическими» (высокопоставлен­ный чиновник).

«По большому счету, с 1995 по 1998 год происходило становление этой системы власти — сырье, которое было в государственных руках, оно расхо­дилось по частным рукам, и эти люди стали олигархами, или там семибоярщи­на, или семибанкирщина, которая пыталась рулить. Потом поняли, что семь человек слишком мало, что надо расширять. Соответственно когда этих биз­несменов-олигархов стало три десятка или сто человек, сколько там Форбс их дает, их не очень много, стала создаваться эта система власти — альянс бю­рократии и экспортеров. Да, между ними есть противоречия, да, это союзники по коалиции, но тем не менее у них есть объединяющее, что они хотят сохра­нить. Эта коалиция поэтому очень устойчивая. И любой другой следующий президент, будь то преемник Путина или, условно, Касьянов, будь то Рогозин или вообще непонятный кандидат, он вынужден будет с этой коалицией либо бороться не на жизнь, а на смерть, либо соглашаться с ее интересами. Она на­столько мощной стала, настолько быстро она захватила политическое прост­ранство, что сдвинуть эту коалицию будет очень тяжело» (менеджер крупной компании).

Проблема стабильности сложившегося порядка

Страх как репрессивный инструмент

«...Главное ее [сложившейся системы власти] преимущество — воспитан­ный многими десятилетиями очень эффективный репрессивный инструмент, который накладывается на репрессивные страхи и комплексы людей. То есть люди стали свободными, но все-таки страх исторический остался в крови.

В новом поколении этого не будет, но в этом поколении, которое сейчас ос­новной элитный инструмент формирования решения, он есть. Поэтому тру­сость дикая» (лидер политической партии).

Р.: ...Репрессивная машина, которая очень тонко, очень профессионально подавляет источники самостоятельного мышления в обществе... М.: И эта машина эффективна?

Р.: Абсолютно. Она же работает не примитивно, она закручивает любой источник формирования свободной мысли. Начиная от федеральных каналов телевидения и заканчивая даже элитными изданиями, журналами глянцевыми, где, кажется, они работают на три процента населения, но они тоже прекрас­но понимают, что здесь тоже нужно контролировать ситуацию, заканчивая си­туацию формированием идеологических псевдомифов авторитарных, тотали­тарных для молодежи. То есть они работают по всем направлениям (лидер по­литической партии).

«Она [атмосфера страха и нежелания ни во что вникать] сложилась до то­го, а после «дела ЮКОСа» она приобрела просто параноидальные формы» (лидер политической партии).

«...При Ельцине все как-то посвободнее было. Вели себя спокойнее. Хотя они все равно понимали, что бизнес весь в тени и будет куча проблем с нало­говыми органами, но они не боялись политического финансирования, под­держки и так далее... То есть не было заложено даже в подсознании этого стра­ха. При Путине появился откровенный страх. Но они пришли, ФСБ пришло, в погонах пришло и крышует все компании. Он, страх-то, не параноидаль­ный — это реальная жизнь, это реальное препятствие. Понимаете, это не про­исходит откровенно. В том-то и дело: если вы начинаете помогать политику, вам никто из-за этого не прикроет бизнес. Просто сразу возникнет куча при­чин, почему нельзя продлевать договор, почему сразу огромные штрафы, по­чему вызов в прокуратуру в связи с тем-то и с тем -то... И формальная причи­на будет совсем другая. Вам никто в лицо не скажет — отойди в сторону, и у тебя все будет в порядке... Потому что они профессионалы. Они понима­ют — если хоть какая-то утечка, это кончится плохо. Поэтому бизнес нахо­дится под формальным прессингом неправильного, непрозрачного рынка» (лидер политической партии).

«Страх, конечно, существует. Но, может быть, не в такой степени, чем то, что люди, вообще попавшие во власть, с трудом расстаются со своими кресла­ми. Вы что думаете, что большинство региональных руководителей уж так действительно хотят вступить в "Единую Россию"? Очевидно, что это не так.

Я просто знаю примеры... Для кого-то это карьерные интересы, а кому-то просто жестко поставили условия, я такие примеры знаю. Либо ты остаешься и вступаешь в "Единую Россию", либо уходишь. Я не оправдываю губернато­ров, слабость человека. Можно сколько угодно подобрать объяснений, они, конечно, не правы, таким людям по большому счету не место на руководящих должностях. Но тем не менее это характеристики власти и ситуации в стране» (депутат Государственной Думы).