II. Теорема Декарта

О «Декартовой пропасти» здесь надо сказать несколько слов, так как это поможет читателю понять весь замысел данной книги. Хотя у Декарта были гиганты предтечи — Коперник и Бруно, Бэкон и Галилей, Везалий и Гарвей, все же именно Декарт заложил основу всего последую­щего движения наук о природе²¹. И в то же время именно {140} Декарт противопоставил науке о природе нечто несводи­мое к ней: разумную душу, т. е. мышление и эмоции че­ловека. Ссылаясь на недостаток знаний своего времени для реконструкции действительной истории появления человека, Декарт допускал, что после животных были созданы неодухотворенные люди, по своей физиологиче­ской природе подобные животным, а следующей сту­пенью было придание этим существам мыслящей души. Указанные промежуточные неодухотворенные люди строе­нием тела уже вполне подобны человеку. Но ими управ­ляет рефлекторный автоматизм, весьма совершенный. Природа его чисто материальна. Вся совокупность дей­ствий, производимых животными и этими предками лю­дей, лишенными души, не требует присутствия духовного начала, всецело принадлежит области механических и физических явлений.

Движущая сила тут — теплота от сгорания питающих веществ. Со всей изобретательностью, возможной на уровне знаний XVII в., Декарт разработал физиологиче­ские объяснения дыхания, кровообращения, пищеварения и, что особенно важно, реакций нервной системы. К явле­ниям живой машины Декарт отнес зрительные образы, бессознательную память, невольное подражание. Декарт убежден, что в конечном счете для объяснения всех дей­ствий животного (в том числе и внешне подобного чело­веку) науке не понадобится прибегать к понятию «души».

Слово «душа» у Декарта в сущности равнозначно слову «икс»: у человека к телу присоединено нечто, не сводимое к материальной природе, — мышление, выражающесся в способности выбора, следовательно, в свободе, что означает способность отменять в теле человека природный автоматизм. Этот «икс», «душу» Декарт локализует в головном мозге человека, даже ищет для него там специальную железу. Но тщетно ставит он перед со­бой вопрос о характере связи души с телом. Впрочем, к концу жизни он близко подошел к тому ответу, кото­рый, по-видимому, уточняет пропасть и связь между те­лесной (природной) и духовной субстанцией в человеке. Это — одновременно и материальное, и идеальное явле­ние речи. Когда в 1649 г. английский ученый Г. Морус обратился к Декарту с просьбой объяснить связь души с телом, Декарт в ответ писал: «Никогда не было на­блюдаемо, чтобы какое-либо животное достигло такой {141} степени совершенства, чтоб иметь настоящий язык, т. е. показывать голосом или другими знаками что-либо та­кое, что могло бы быть отнесено исключительно к мысли, а не к естественному движению. Слово есть единственный знак и единственное верное свидетельство мысли, скры­той и заключенной в теле. Но все люди, даже самые глу­пые и самые безумные, даже те, которые лишены органов языка и слова, пользуются знаками, тогда как животные ничего подобного не делают, и в этом истинное различие человека от животного»²².

Оставалось дойти до вопроса: может быть, не слово продукт мысли, а наоборот? В наши дни об этом спорит весь мир лингвистов-теоретиков, логиков и психологов. Сегодня мы знаем, что в мозге человека нет центра или зоны мысли, а вот центры или зоны речи действительно есть — в левом полушарии, в верхней и нижней лобной доле, в височной, на стыках последней с теменной и за­тылочной. По мнению некоторых неврологов, они в сущ­ности являются такими же крошечными, с орешек, какой рисовалась Декарту гипотетическая «железа», где он ло­кализовал разумную душу, хотя расположены не внутри головного мозга, а в коре. Но они, как и рисовалось Де­карту, будучи связаны прямо или косвенно со всеми цен­трами коры и с многими нижележащими отделами моз­га, могут оказывать решающее воздействие на их дея­тельность. Как видим, «железа» Декарта по крайней мере не более фантастична, чем его другие анатомо-физиологические превентивные реконструкции. Это так, если только «душа» восходит к речи. Провидчески зву­чат слова Декарта: «.. .в этом (в пользовании знака­ми.— Б. Ф.) истинное различие человека от животного».

Но Декарт сам не мог еще понять и развить свое провидение. От него в наследство науке остался именно абсолютный разрыв двух субстанций. Последний состав­лял главную загадку, которую штурмовала как материа­листическая, так и идеалистическая философия до мар­ксизма. Декарт оставил векам свою и не доказуемую окончательно, но и неопровержимую теорему. Ныне мы знаем, что задача решается с помощью идеи о разных формах движения материи. Но знаем ли мы точно стык, эволюционное соприкосновение, превращение между {142} телесно-физиологическим и социальным (в том числе со­знанием) в человеке? Материалистическое снятие тео­ремы Декарта в этом смысле все еще остается на повест­ке дня.

С восемнадцатого века по наши дни были приложены огромные усилия в этом направлении. Сначала Мелье, затем Ламеттри, а за ними и другие материалисты XVIII в. попытались преодолеть философский дуализм Декарта. Во многих аспектах они достигли материали­стического монизма (который ранее, в XVII в., был на­мечен французом Гассенди, голландцами Регием и Спи­нозой, англичанами Гоббсом и Локком), но в проблеме человека это была мнимая победа. Ламеттри смело воз­разил Декарту книгой «Человек-машина»: души нет не только у воображаемого человека-автомата или, допустим, у действительно наблюдавшегося врачом Тульпом человека-сатира, но и у подлинного человека, ибо все его действия можно объяснить материальной причинностью. Ламеттри был врач, ом жил на сто лет позже Декарта, — легко понять, насколько глубже и вернее он мог проник­нуть в функционирование этой «машины». И все-таки его успех был куплен ценой отступления в главном: он при­писал животным все те свойства, которые Декарт резер­вировал за разумной душой человека, а именно чувства, мысль, речь. Это был гигантский шаг назад в естество­знании во имя продвижения вперед общефилософской, прежде всего атеистической мысли. Материалистам XVIII в. казалось, что они отстаивают от картезианства истины очевиднейшие для незатуманенного догматами рассудка: только мракобесы могут утверждать, что жи­вотное не испытывает удовольствия, что оно не прини­мает решений, что оно не обменивается с себе подобными чем-то вроде слов, — восклицали с возмущением, с гне­вом буквально все французские материалисты. Это стало одним из их самых отличительных тезисов, подобно тому как обратный характеризовал картезианцев.

Этот тезис противников Декарта унаследовали затем позитивисты типа Копта — Спенсера, от них — Дарвин и биологический эволюционизм. Как уже отмечалось выше, сближение (даже можно сказать, принципиальное ото­ждествление) психики животных и человека, т. е. перене­сение на животных психических свойств, а вместе с ними и социальных свойств человека, было теневой стороной {143} творчества Дарвина. Эта сторона не входит в наше совре­менное понятие дарвинизма как материалистического учения о происхождении и развитии видов, в том числе человека.

Новый этап штурма теоремы Декарта и тем самым человеческой загадки можно датировать с И. М. Сече­нова, основателя русской физиологической школы, от­крывшей новую главу в мировой физиологии нервной деятельности. Смелые идеи Сеченова приняли и богатейшим образом разработали Н. Е. Введенский, И. П. Пав­лов и А. А. Ухтомский. Тут маятник материалистической мысли снова махнул к декартовскому идеалу — пол­ностью раскрыть механизм поведения всех животных именно как механизм, т. е. путем чистейшего детерминизма, без всего того, что Декарт относил к специфике разум­ной души. За основу было взято декартовское понятие рефлекса, до того сохранявшееся в опытах физиологов применительно лишь к самым элементарным реакциям организмов и нервных тканей. Было показано, что рефлекс есть основной механизм функционирования центральной нервной системы. Нельзя сказать, что на сегодняшний день задача исчерпана, напротив, возникают новые и но­вые оправданные и искусственные осложнения, однако прогресс достигнут громадный и задача в принципе уже яв­но разрешима. И. П. Павлов с глубоким основанием поста­вил памятник Декарту у своей лаборатории. И. П. Пав­лов писал: «Считая деятельность животных, в проти­воположность человеческой, машинообразной, Декарт триста лет тому назад установил понятие рефлекса, как основного акта нервной системы»²³. Но Сеченов, Введен­ский, Павлов, Ухтомский и их блестящие последователи, признав правоту Декарта в отношении животных (и тем самым отвергнув указанные представления материали­стов XVIII в., позитивистов и эволюционистов XIX в.), вдохновлялись мечтой распространить тот же строго реф­лекторный принцип и на поведение человека. Из них. только И. П. Павлов в последние годы жизни убедился в неосуществимости мечты прямым и непосредственным; путем, следовательно, в правоте Декарта, когда тот «счи­тал деятельность животных машинообразной в противо­положность человеческой»: для человека И. П. Павлов {144} ввел понятие второй сигнальной системы. Вот то, чего недоставало Декарту, что представляет огромный про­гресс науки сравнительно с «разумной душой»! Психоло­гия человека — это физиология нервной деятельности на уровне существования второй сигнальной системы.

Но рано радоваться этой подстановке. Павлов не рас­крыл специальную физиологическую природу второй сигнальной системы, тем более ее специфический филоге­нез. Она осталась в роли «чрезвычайной надбавки» к первой сигнальной системе. И сам Павлов, и его по­следователи в этой теме (Иванов-Смоленский, Красно­горский, Быков, Кольцова и др.) уделили почти все вни­мание доказательству общей природы этих двух систем — сходству и связи второй сигнальной системы с первой. Между тем главное — исследовать, мало сказать их раз­личие, но их противоположность, их антагонизм, их про­тивоборство. В этом физиологическая школа Павлова5 проявила робость. Правда, она установила фундамен­тальный физиологический факт, который и должен бы служить исходным пунктом: что вторая сигнальная си­стема оказывает постоянную отрицательную индукцию на первую. Это открытие не менее важно, чем постоянно под­черкиваемый тезис об их «совместной работе». Оно пере­вело па материалистический физиологический язык мысль Декарта о способности души отменять в теле человека природные автоматические реакции. Но что значит эта отрицательная индукция, в чем причина и природа ее?

В первом разделе этой главы, носящем название «О речевых знаках», была сделана попытка углубить «Декартову пропасть». Теперь надо ее перекрыть. Даль­нейшая задача предлагаемой книги распадается на две разнородные половины. С одной стороны, идя от сложной совокупности психических свойств человека, показать, что ее корешком, ее общим детерминирующим началом служит речь. Это та вершина конуса, которой психология обращена к физиологии. Эта половина задачи сравни­тельно легка, поскольку состоит в резюмировании опре­деленных передовых тенденций в современной психологи­ческой науке. Иными слонами, здесь будут подытожены некоторые мнения и выводы других советских ученых. Вторая половина неизмеримо труднее: найти в физиоло­гии высшей нервной деятельности ту вершину конуса, которая обращена ко второй сигнальной системе. Как {145} сказано, физиологи не ответили пока на главный во­прос²⁴, и автору понадобилось разработать некоторую но­вую линию физиологической теории. Читатель найдет ее в главе, носящей название «Тормозная доминанта». А дальше мы посмотрим, сколь близко сходятся эти две обращенные друг к другу вершины.