О

Глава 7 Итальянская историография после национального объединения. Позитивизм в Италии бщественная мысль и историография в начальный период Рисорджименто.

бщественная мысль и историография в начальный период Рисорджименто. Ита­лия лишь в новое время стала единым государством. Борьба за национальное объединение и освобождение от австрий­ского владычества выдвинулась’ здесь на первый план в ряду исторических задач буржуазной революции и составила содер­жание целой эпохи (Рисорджименто), на­чавшейся в конце XVIII в. и охватившей почти столетие.

Развитие итальянской общественной мысли и историографии в первой поло­вине XIX в. происходило в тесной связи с идеологическими запросами националь­ного движения. Пробуждение националь­ного самосознания стимулировало актив­ный интерес к историческому прошлому Италии как в академической среде, так и со стороны идеологов сложившихся в 30— 40-е годы XIX в. основных политических течений Рисорджименто — умеренного (либерального) и мелкобуржуазно-демо­кратического. В отечественной истории об­щественная мысль искала ответ на вопрос, почему страна оказалась политически раз­дробленной и порабощенной иноземными захватчиками,обоснование необходимости национального объединения и аргументы ' в пользу того или иного пути к этой цели.

Академическая историография первой половины XIX в. направляла свои усилия на изучение главным образом средневе­ковья. Варварские завоевания, их влияние на судьбы Италии, роль папства в борьбе против Священной Римской империи, борьба итальянских городов с сеньорами и их превращение в независимые комму­ны — вот проблемы, которым посвящают свои труды виднейшие историки того времени.

Сильное воздействие на итальянскую историографию этого периода оказали идеи романтизма. Особой известностью в Италии пользовались труды Сисмонди, который посвятил ряд своих произведений итальянскому средневековью.

В

)

трактовке проблем средневековья

итальянские историки начиная с 20-х годов

16. в. размежевались на два основных течения — «неогвельфов» и «гибеллинов». Расхождения между ними касались преж­де всего оценки прошлой и настоящей роли папства Неогвельфы или, иначе, либе- рально-католическая школа, приписывали папству роль прогрессивной силы, спо­собной возглавить дело национального объединения Италии. Взгляды неогвель­фов стали важным элементом идеоло­гической платформы умеренного крыла Рисорджименто, отражавшего интересы верхушки буржуазии и обуржуазившегося дворянства, и развивались такими видны­ми историками-либералами, как В. Джо- берти и Ч. Бальбо. Гибеллины стояли на более передовых политических позициях, считая папство реакционной, враждебной национальному единству силой. Но как те, так и другие не были в состоянии понять, что возможность и необходимость объединения Италии возникла лишь в определенных исторических условиях, ко­торых в средние века не было.

Проблемы истории нового времени еще не находили отражения в академи­ческой историографии. Но в мемуарной и публицистической литературе различных направлений немалое место уделялось оценке Французской буржуазной револю­ции конца XVIII в., наполеоновских войн и французского господства в Италии, осмыс­лению опыта итальянского патриотичес­кого движения в период карбонады и осве­щению борьбы за национальную незави­симость народов других стран — США, Греции, Колумбии и т. д.

Особенно острая идейная борьба шла вокруг сложных и противоречивых собы­тий периода 1789—1815 гг.

В условиях наступившей после 1815 г. реакции была чрезвычайно распростране-

1. Названия этих течений заимствованы из эпохи борьбы империи и папства (XI—XIII вв.), когда гвельфами называли себя сторонники пап, а гибеллинами — их противники.

на резко отрицательная оценка Великой французской революции и всего периода французского господства в Италии. С ней часто связывалась идеализация порядков, существовавших в итальянских государ­ствах до 1789 г. Такую точку зрения отстаивал, например, Карло Ботта в своей работе полумемуарного характера «Исто­рия Италии с 1789 по 1814 год»³⁰⁷.

Настроениям крепнувшей либеральной буржуазии была ближе другая позиция, нашедшая отражение в хронике Пьетро Коллетты «История Неаполитанского Королевства»³⁰⁸: враждебное отношение

к революционным идеям и методам в соче­тании с апологией буржуазных реформ периода наполеоновского господства в Италии. Лишь в произведениях идеологов сложившегося в 30-е годы демократичес­кого крыла итальянского Рисорджименто Французская революция нашла сочувст­венный отклик и известное понимание ее исторического места.

Дж. Мадзини в своих ранних работах рассматривал Французскую революцию как великий исторический образец для Италии, высоко оценивая, в частности, деятельность Робеспьера и других яко­бинских вождей. Однако свойственное Мадзини непонимание роли крестьянства в итальянском национальном движении от­рицательно отразилось на его выводах из исторического опыта якобинской дикта­туры. Мадзини ставил в заслугу якобинцам прежде всего то, что они в труднейших ус­ловиях сумели отстоять национальную независимость Франции, но их аграрные преобразования пугали его своим радика­лизмом.

На дальнейшее развитие историогра­фии и исторической мысли в Италии ока­зали существенное влияние революции IB48—1849 гг.

Исторические взгляды идеологов Ри­сорджименто в 50-е годы. На протяжении 50-х годов в Италии появилась огромная публицистическая литература, созданная современниками и участниками революци­онных событий и отразившая процесс осмысления исторического опыта револю­ций 1848—1849 гг. различными течениями национального движения.

Общей чертой всех работ о революции в Италии, созданных идеологами демо­кратов — Дж. Мадзини, Дж. Феррари, К. Пизакане и др., являлась критика действий умеренных и Савойской дина­стии. В остальном выводы этих авторов резко расходились между собой, что отражало усилившийся под влиянием со­бытий 1848—1849 гг. процесс политичес­кой дифференциации в лагере итальянской мелкобуржуазной демократии.

Революция 1848—1849 гг. заставила представителей демократического крыла Рисорджименто переосмыслить итоги и других революционных движений нового времени. Это относилось в особенности к Великой французской революции.

События 1848—1851 гг. во Франции обнажили противоречия между буржуа­зией и пролетариатом как продукт раз­вития тех общественных отношений, кото­рые утвердились во Франции в результате революции конца XVIII в. Поэтому оценка итальянскими демократами 50-х годов истории Франции после этой революции во многом определялась их отношением к классовой борьбе и к социалистическим идеям своего времени.

Во взглядах Джузеппе Мадзини (1805—1872) по этим вопросам наблю­дался сдвиг вправо. Давно нараставшее у него враждебное отношение к социализ­му после революций 1848—1849 гг. за­метно усилилось. Он рассматривал теперь Францию как общеевропейский рассадник «пагубных» социалистических идей, а Французскую революцию расценивал скорее как завершение предшествующей, чем начало новой исторической эпохи. Существенно изменилось отношение Мад­зини к якобинцам и к революционному террору, который он раньше считал пра­вомерным в чрезвычайных условиях 1793—1794 гг., а теперь изображал как ничем не оправданную жестокость.

Иной была позиция Джузеппе Феррари (1811 —1876). До 1848 г. из всех идеологов итальянской демократии он наиболее сочувственно относился к Французской ре­волюции. Под влиянием событий 1848— 1849 гг. Феррари, в отличие от Мадзини, эволюционировал в сторону утопического социализма и проявлял симпатии к раз­личным течениям социалистической мысли во Франции. Он подчеркивал огромное значение революционных событий во Франции для судеб Италии и всей Европы. Однако Феррари не видел исторической обусловленности буржуазного содержания Великой французской революции. В его представлении она должна была привести к радикальному уравнительному переделу собственности в пользу бедняков, а по­скольку эта цель не была достигнута — революция потерпела поражение.

Так же расценивал итоги Великой французской революции Карло Пизакане (1818—1857), занимавший самую левую позицию среди идеологов демократичес­кого крыла Рисорджименто. В остальном отношение Пизакане и Феррари к Фран­цузской революции и ее наследию было различным. Пизакане в еще большей мере, чем Феррари, испытал после 1848—1849 гг. влияние утопического социализма и шел дальше в определении исторических задач революции конца XVIII в., видя их в упраз­днении частной собственности как таковой. С другой стороны, Пизакане отвергал (и чем дальше, тем более решительно) мысль о зависимости судеб итальянского национального движения от революцион­ной инициативы Франции. Он давал одно­стороннюю, резко отрицательную оценку результатов французского господства в Италии в период наполеоновских войн.

Умеренное течение Рисорджименто после революции 1848—1849 гг. сплоти­лось на платформе поддержки Савойской династии как объединителя Италии «свер­ху». В основных чертах трактовка рево­люции 1848—1849 гг. идеологами умерен­ных выглядела следующим образом: в хро­нологические рамки этой революции вклю­чались и превозносились как ее высшее достижение либеральные реформы, прове­денные в большинстве итальянских го­сударств еше в 1846—1847 гг.; они выда­вались за единственно верный путь осу­ществления идеалов Рисорджименто, с которого Италию совратили пагубный при­мер. февральской революции 1848 г. во Франции и действия демократов; послед­ние изображались как главные виновники поражения революции.

Революция 1848—1849 гг. нанесла смертельный удар «неогвельфизму» как политической программе и исторической концепции. Вместе с неогвельфской шко­лой сошел со сцены и ее антагонист — шко­ла гибеллинов. Предмет их полемики был исчерпан опытом революции, убедительно показавшим враждебность папства делу национальной независимости и единства Италии.

Новый этап в развитии итальянской ис­ториографии открылся после того, как на рубеже 50—60-х годов была в основном (а к 1870 г. окончательно) решена задача национального объединения Италии.

Общие условия развития итальянской историографии после 1860 г. С созданием единого и независимого государства была завоевана важнейшая предпосылка побе­ды в Италии капиталистических отноше­ний. К власти пришло-умеренное крыло буржуазии, сумевшее одержать верх в борьбе за руководство национальным дви­жением, в первую очередь потому, что де­мократическое течение не выдвинуло про­граммы радикального аграрного переуст­ройства и тем самым лишило себя под­держки крестьян. В итоге буржуазная революция в Италии осталась незавершен­ной, она не затронула системы полуфео­дальных отношений в деревне. Старая землевладельческая аристократия не была ущемлена. экономически, она сохранила, и сильные'политические позиции, а к нача­лу 80-х годов окончательно оформился ее политический блок с верхушкой итальян­ской буржуазии.

Незавершенность буржуазной револю­ции наложила глубокий отпечаток на по­следующее историческое развитие Италии. Переплетение капиталистической и полу­феодальной эксплуатации придавало осо­бенно мучительный характер развернув­шейся ломке традиционных условий су­ществования трудящегося населения и по­стоянно вызывало острые вспышки классо­вой борьбы в городе и деревне. Страх перед угрозой «снизу» сближал либераль­ную буржуазию с полуфеодальной аристо­кратией, скреплял их политический союз и питал консервативные, антидемократи­ческие тенденции в политической жизни.

Оказавшись не в состоянии довести до конца борьбу против феодального прош­лого и разрешить возникавшую отсюда повышенную социальную напряженность, итальянская буржуазия почти сразу после завершения национальных войн Рисорд­жименто ринулась на путь внешней агрес­сии и колониальных авантюр. Но при этом она плохо рассчитывала свои силы и неиз­менно терпела неудачи, которые еще больше обостряли политическую обстанов­ку в Италии.

Такова была та общественная атмос­фера, в которой протекало развитие италь­янской историографии в последние десяти­летия XIX в.

Историческая наука после националь­ного объединения. Позитивизм и «филоло­гическая школа». Образование единого итальянского государства привело к зна­чительному прогрессу в развитии истори­ческой науки. В результате проведенной по всей стране реформы университетского образования впервые было широко постав­лено преподавание истории и вспомога­тельных исторических дисциплин в высшей школе. Была создана общенациональная система государственных архивов. После 1860 г. стали возникать многочисленные общества по изучению отечественной исто­рии, которые с 1879 г. созывали общена­циональные съезды. В 1883 г. в Риме воз­ник Итальянский исторический институт. Выходило множество общих и специаль­ных исторических журналов: новая серия основанного в 1841 г. во Флоренции жур­нала «Итальянский исторический архив» («Archivio storico italiano»); «Итальянс­кий исторический журнал» («Rivista sto- rica italiana») —с 1884 г.; бюллетень Итальянского исторического института; периодические издания по археологии, древней истории, журнал по истории Ри­сорджименто и т. д. Повышение уровня ис­торических знаний дало стимул развитию библиографии. Началась публикация об­ширного документального материала по самым разнообразным вопросам.

Существенное влияние на итальянскую историографию последних десятилетий

18. в. оказал позитивизм, пришедший на смену гегельянству после его расцвета в 60-е годы. В истории Италии только что закончилась целая эпоха и происходил пересмотр взглядов и концепций, порож­денных ею. Успеху позитивизма здесь, как и в других странах, содействовал прогресс естественных наук, выдвинувший такие проблемы, которые не поддавались осмыс­лению с позиций откровенно идеалисти­ческой спекулятивной философии.

В Италии, где в условиях конфликта между церковью и государством из-за «римского вопроса» особенно острый ха­рактер приняла борьба за светскую куль­туру, позитивизм приобрел специфическую антиклерикальную направленность и в этом смысле сыграл прогрессивную роль. Апелляция позитивистов к «положитель­ным фактам», к данным опыта в проти­вовес абстрактным философским построе­ниям обращалась против традиционных духовных авторитетов, и в первую очередь против доктрины воинствующего католи­цизма с ее догматом о непогрешимости папы. В области исторической науки пози­тивизм способствовал в Италии пере­смотру преобладавших до того отрица­тельных оценок рационалистической фило­софии XVIII в. и Французской революции, а также повороту к изучению социально- экономической истории ³⁰⁹.

Методологию позитивизма приняла на вооружение так называемая филологи­ческая школа, которая играла ведущую роль в итальянской академической исто­риографии последней трети XIX в. Понятие «филология» в Италии, кроме общеприня­того смысла, употребляется еще и для обозначения детального, опирающегося на методы различных специальных дис­циплин анализа текстов с целью их точного истолкования. Отсюда и произошло наи­менование данной историографической школы, видевшей в таком анализе суть работы историка. Ее деятельность дала на первых порах положительные результаты в плане.усовершенствования техники исто­рического исследования, улучшения ка­чества публикации документов и т. д. Однако в дальнейшем все отчетливее вы­ступала ограниченность этой школы, ее ориентация на разработку узких, частных тем, на накопление фактов без их серьез­ного аналитического осмысления.

Специальные труды историков «фило­логической школы» были посвящены глав­ным образом итальянскому средневековью, но в подходе к этой тематике (традицион­ной и для романтической историографии) они существенно отличались от своих пред­шественников стремлением развеять дым­ку патриотических легенд и оперировать лишь документально установленными фак­тами. Исследованием же сколько-нибудь близкого прошлого они почти не занима­лись ввиду очевидной невозможности вы­держать по отношению к «современной ис­тории» ту позицию политической нейтраль­ности, которая, с их точки зрения, подо­бала ученому-историку в такой же мере, как и естествоиспытателю.

Ученые, не принадлежавшие к «фило­логической школе», также работали преи­мущественно в области медиевистики, ан­тичной истории и т. д.., а из проблем нового времени занимались лишь историей Рисорджименто.

Изучение истории Рисорджименто. Еще до объединения Италии сложилась тради­ция изображать все предшествующее ис­торическое развитие Апеннинского полу­острова как движение к этой провиденци­ально предуказанной цели и искать корни национального единства в глубокой древ­ности. Подобного рода представления про­должали бытовать и позднее. Но с обра­зованием единого государства те стимулы, которые побуждали буржуазных идеоло­гов и историков рассматривать прошлое страны как своего рода предысторию борь­бы за национальное объединение, стали действовать значительно слабее. Возникла тенденция к обшему пересмотру сложив­шейся в период Рисорджименто трактовки истории Италии. Ее отчетливо выразил ис­торик Ф. Бертолини, который в 1876 г. заявил: «Сейчас уже больше ни к чему ок­ружать историческую истину поэтическим ореоло'м, чтобы использовать ее как аргумент в политических демонстрациях» ³¹⁰.

Эта переоценка ценностей в той мере, в какой она способствовала преодолению наивных патриотических легенд и пред­ставлений и более правильной историчес­кой оценке прошлого, имела положитель­ное значение. Так, например, борьба республиканских и олигархических тен­денций в средневековых коммунах, борьба за сохранение коммунальных вольностей стала рассматриваться уже не просто как эпизод «национального сопротивления», а с учетом того отрицательного влияния, какое она оказывала на формирование предпосылок национального единства, поскольку задерживала преодоление пар­тикуляризма и раздробленности.

Что же касается историографии Рисор­джименто в собственном смысле слова, то здесь пересмотр традиционных канонов определялся идеологическими запросами умеренного крыла буржуазии, вставшего у руля нового государства.

Эпоху Рисорджименто историография первых лет после национального объ­единения начинала обычно с 1815 г. Со­бытия «революционного трехлетия» (1796—1799) и период наполеоновского господства выносились за рамки Рисор­джименто и рассматривались лишь как его подготовка. Затем появилась тенден­ция отодвигать истоки Рисорджименто еще дальше в прошлое — к периоду ре­форм «просвещенного абсолютизма» и деятельности итальянских просветителей (вторая половина XVIII в.), который изо­бражался как явление целиком самобыт­ное, не связанное с общественным разви­тием других стран. В конечном итоге все это вело к отрицанию связи между италь­янским Рисорджименто и Французской ре­волюцией, к принижению либо игнорирова­нию ее роли в активизации сил итальянско­го патриотического движения и к национа­листической трактовке всей истории Ита­лии в новое время.

В частности, сложилась и надолго закрепилась в историографии негативная оценка «революционного трехлетия» — од­ного из начальных этапов Рисорджименто, развернувшегося под непосредственным влиянием Французской революции. Италь­янским республиканцам того времени («якобинцам»), которые не смогли прео­долеть отрыва от народа и были раздав­лены силами реакции, историки умеренного толка отказывали в каких бы то ни было патриотических заслугах, изображая их как одержимых «чужими» идеями слепых доктринеров и демагогов. Подобный взгляд на итальянское «якобинство» от­ражал и свойственную либерально-монар- хической историографии тенденцию пре­уменьшать роль демократического, рево­люционного начала в Рисорджименто вообще.

Усилиями официальной историографии все более настойчиво утверждалась кон­цепция Рисорджименто как объединения «сверху», как «королевского завоевания». Этому способствовало исключительное обилие работ по истории Пьемонта и Са­войской династии в XVIII—XIX вв. (Ф. Ри- котти, Дж. Сиотто Пинтор, Н. Бьянки, Д. Карутти, Ф. Лемми, Д. Перреро, В. Бер- сецио и др.). О научном уровне большин­ства из них можно судить по книгам Бьян­ки, который, будучи директором государ­ственного архива в Турине и имея неогра­ниченный доступ к источникам, приводил (нередко в искаженном виде) лишь доку­менты, рисовавшие политику Савойской династии в благоприятном свете, а свиде­тельства в пользу ее противников просто опускал.

Ведущая в научном отношении школа итальянской историографии — «филологи­ческая» — стояла в стороне от изучения истории Рисорджименто. «Филологи» старшего поколения (П. Виллари, Дж. Де Блазиис, Дж. Де Лева и др.) в 60-е годы активно пропагандировали с университетс­ких кафедр и в печати тезис о давних исторических корнях итальянского един­ства, но не дали ни одной крупной работы о Рисорджименто в собственном смысле слова. Из младшего поколения «филоло­гов» лишь К. Тиварони выступил с 9-том­ной «Критической историей Рисорджи­менто», которая охватывала период начи­ная с реформ «просвещенного абсолю­тизма» ³¹¹. Тиварони был демократом по убе­ждениям и активным участником гари- бальдийского движения. Но в соответствии с установками «филологической школы» он старался избегать какой-либо оценки событий и дал в своем труде огромную массу сырого фактического материала, никак не обработанного и не обобщенного.

В целом история Рисорджименто в по­следние десятилетия XIX в. еще не стала объектом глубокого научного исследова­ния. Изучалась главным образом внешняя ее сторона — отдельные наиболее замет­ные события военного и дипломатического характера, заговоры, восстания, биогра­фии видных деятелей патриотического движения. Расхождения между историка­ми в трактовке этих вопросов в основном были не результатом различий в методо­логии, а продолжением политических раз­ногласий периода самой борьбы за нацио­нальное единство.

Мемуары и публикации документов по истории Рисорджименто. Из источников по истории Рисорджименто во второй поло­вине XIX в. публиковались прежде всего мемуары. Свои воспоминания оставили ■многие участники революции 1848— 1849 гг.— как умеренные, так и демократы. Большей частью они были изданы еще в 50-е годы, но есть и публикации 70—90-х годов. В 1860 г. в Париже в обработке

А. Дюма были опубликованы мемуары Дж. Гарибальди, освещавшие его деятель­ность от начала 30-х годов до падения Римской республики. Позднее (в 1874 г.) Гарибальди выступил с воспоминаниями

о походе «тысячи». Различные экспедиции Гарибальди нашли освещение и в мемуа­рах его соратников.

Появилось немало публикаций эписто­лярного наследия деятелей Рисорджи­менто (К. Кавур, М. Д'Адзельо, Дж. Кап- пони, Д. Манин, Ф. Д. Гуэррацци и др.) и первые многотомные издания, написан­ные ими (Мадзини, А. Саффи). Что ка­сается публикации документов официаль­ного происхождения — в этом отношении было сделано еще немного и главным об­разом по свежим следам революции 1848— 1849 гг., а не после объединения Италии.

Зарождение историографии южного во­проса. Национальное объединение, не под­крепленное радикальным переворотом в аграрных отношениях, не ликвидировало различий в уровнях социально-экономи­ческого развития отдельных областей Италии. Политика пришедшей к власти буржуазии, направленная на консервацию отсталости Юга и превращение его во «внутреннюю колонию» Севера, уже в пер­вые десятилетия существования единой Италии привела к возникновению одной из самых острых проблем ее внутренней

жизни — так называемого южного во­проса. Крестьянский Юг таил в себе угрозу стихийного социального взрыва, который мог расшатать устои буржуазно-поме- щичьего государства. Эту опасность осо­знавали и в правящем лагере. Уже с 70-х годов стали появляться многочисленные работы, имевшие целью ответить на во­прос, как изменить положение на Юге без ущерба интересам господствующих классов. Из написанных с подобных пози­ций исследований наиболее крупные при­надлежали Л. Франкетти, С. Соннино, Дж. Фортунато.

Сами буржуазные меридионалисты ³¹² этого периода откровенно говорили о том, что побудило их заинтересоваться поло­жением Юга. «Начинает становиться все­общим то мнение,— писал Соннино,— что для эффективного противодействия социа­лизму и коммунизму недостаточно пока­зать теоретически, опираясь на доводы истории, разумность и полезность учреж­дений, составляющих основу современной цивилизации, но необходимо также спе­циально исследовать, каковы изъяны на­шего общества при его нынешней органи­зации, каковы бедствия, которые оно поро­ждает, каковы болезни, которых оно не излечивает, и какую часть тех и других можно было бы устранить, не затрагивая устоев»³¹³. _t

Соннино и другие меридионалисты показали в своих работах глубокие соци­альные язвы Юга — всевластие крупного полуфеодального землевладения, бедст­венное, приниженное положение крестьян­ства, чудовищное распространение рос­товщичества. Но они были далеки от пони­мания глубинных причин всех этих явле­ний и объясняли их в первую очередь «законами природы». Тем более ohi* не были в состоянии предложить сколько-ни­будь радикальное средство решения юж­ной проблемы. Выход они видели в прове­дении реформ, имевших целью несколько облегчить положение крестьянства (при­остановка раздела общинных земель, изме­нение налоговой системы и условий сельс­кохозяйственных контрактов, развитие сельскохозяйственного и поземельного кре­дита) и в конечном счете усилить в деревне зажиточную, «крепкую» прослойку, кото­рая могла бы служить опорой существую­щему строю.

Работы Соннино, Франкетти, Форту­нато, в которых давалась яркая и во мно­гом правдивая картина социально-эконо­мических отношений южноитальянской де­ревни первых лет после национального объединения, положили начало обширной историографии южного вопроса, созданной в Италии в последующие десятилетия.

Экспансионистские идеи в историогра­фии. С конца 80-х годов усилилась коло­ниальная экспансия Италии в Африке. В связи с этим в итальянской исторической литературе зазвучали новые мотивы и по-новому, в целях оправдания агрессии, стали использоваться некоторые старые идеи и концепции.

Характерной в этом отношении явилась работа Альфредо Ориани (1852—1909) «Политическая борьба в Италии» (в 3 т.; 1892), от которой ведет начало целое на­правление в итальянской историографии. Поставив своей задачей исследовать «ис­токи современной борьбы», Ориани обра­тился к весьма отдаленному прошлому: его работа охватывала период от падения Римской империи (476) до 1887 г. В этом отношении он отнюдь не оригинален (как уже отмечалось, попытки искать корни политических проблем XIX в. в средне­вековье и даже в древности были в среде итальянских историков распространен­ным явлением). Не отличалась ориги­нальностью и его концепция Рисорджи­менто: относя истоки Рисорджименто да­леко в глубь веков, Ориани рассматривал его историю как борьбу начал единства и федерализма и развивал этот тезис в чисто идеалистическом духе.

Обращение к отдаленным эпохам исто­рии Италии Ориани использовал прежде всего для того, чтобы обосновать «истори­ческую необходимость» итальянской коло­ниальной экспансии в современных ему условиях. В его интерпретации захват ко­лоний, порабощение более слабых народов выглядели едва ли не главным двигателе, исторического прогресса: «Если бы более

цивилизованные народы не подчиняли себе постоянно народы более варварские, циви­лизация никогда не развилась бы»,— заяв­лял он ³¹⁴. Из рассуждений Ориани следо­вало, что процесс консолидации евро­пейских народов в нации, развернувшийся после Французской революции, с «фаталь­ной» неизбежностью повелевает им завое­вать «варварские» народы... во имя евро­пейской цивилизации. И Италия не должна отстать от других, к завоеванию Африки зовет вся ее предшествующая история, начиная с тех времен, когда вся африкан­ская цивилизация находилась в орбите влияния древнего Рима: «Италия написала в Африке слишком много глав своей древ­ней истории, чтобы не вернуться туда те­перь в ходе завоевательной войны, кото­рую столь активно возобновила Европа в начале нашего века» ^|0.

Излагая свои колониалистские идеи под свежим впечатлением краха итальян­ской авантюры в Африке в 1887 г., Ориани резко критиковал правительственные кру­ги Италии, считая, что они действовали слишком робко,- нерешительно и непосле­довательно. В сущности, он вел речь о том, что государство, возникшее в резуль­тате национального объединения Италии, не выдержало первого испытания в борьбе та создание «великой итальянской коло­ниальной империи» по образцу древнего Рима.

Кризис позитивистской историографии.

Примерно к 90-м годам развивавшаяся на позитивистской основе итальянская ис­ториография вступила в полосу кризиса, что в наибольшей степени сказалось на судьбе «филологической школы».

Беспроблемность, эмпиризм, фетишиза­ция документов, анализ источников без по­следующего синтеза в тенденции были свойственны всей этой школе, но особенно младшим ее представителям (К. Чиполла,

Э. Пайс и др.). Возведя в принцип отказ от оценки фактов, эти ученые не пытались определить их историческое место и зна­чение и лишь скрупулезно описывали их.

Суждения, высказывавшиеся историками

1. тех или иных личностях и их деятель­ности, все чаще основывались лишь на чисто моралистских критериях.

Представители «филологической шко­лы» начали открыто сомневаться в самой возможности познания исторического про­цесса. Так, Э. Пайс, зайимаясь историей Древнего Рима, пришел к утверждению, что при наличном уровне знаний нельзя восстановить картину античной истории, так как ученые располагают источниками, сохранившимися в силу не своей объектив­ной значимости, а чисто случайных обсто­ятельств. Знаменательно появление в

1890. г. статьи П. Виллари «Является ли история наукой?», которая содержала, по существу, отрицательный ответ на этот вопрос.

Кризисное состояние исторической нау­ки стало настолько очевидным, что из среды самих «филологов» зазвучали голо­са, выражавшие неудовлетворенность соз­давшимся положением и известное разо­чарование в позитивизме. В 1898 г. В. Фьо- рини подверг резкой критике укоренивший­ся <£грыв итальянских историков от жизни, от жгучих проблем современности. В упо­мянутой статье П. Виллари проглядывало сомнение в применимости к истории «пози­тивного метода» естественных наук, кото­рый он сам горячо отстаивал раньше.

Кризис позитивистской историографии отражал начавшийся упадок влияния позитивизма в итальянской культуре в целом.

Распространение марксизма. Антонио Лабриола и зарождение марксистской ис­ториографии. К концу XIX в. в Италии вышла на сцену новая общественная си­ла — политически организованное рабочее движение. В 1892 г. возникла Партия итальянских трудящихся (Итальянская социалистическая партия), основатели ко­торой считали себя сторонниками научного социализма.

К. Маркс как экономист был известен в итальянских академических кругах уже в 70-е годы. Тогда же связанная с Марк­сом и Энгельсом группа социалистов из г. Лоди (Ломбардия) пыталась распро­странять в Италии французское издание «Капитала». В связи с деятельностью

2. Интернационала в социалистических га­зетах печатались некоторые статьи и зая­вления Маркса и Энгельса, в одной из них началась (но не была закончена) пуб­ликация «Гражданской войны во Фран­ции» Маркса. Однако в целом итальянское социалистическое движение развивалось в тот период преимущественно под влиянием идей Бакунина и еще не начало осваивать марксизм как теорию.

В 80-е годы распространение марк­сизма в Италии значительно шагнуло впе­ред. Вышли в итальянском переводе важ­нейшие теоретические работы Маркса и Энгельса — «Развитие социализма от уто­пии к науке» (1883), «Происхождение семьи, частной собственности и государ­ства» (1885), первый том «Капитала» (1886), «Манифест Коммунистической партии» (1889).

Однако то поколение социалистов, уси­лиями которого была создана ИСП, в про­цессе своего мировоззренческого формиро­вания испытало сильное влияние позити­визма, отразившееся и на его представле­ниях об учении Маркса. ИСП пропаганди­ровала марксизм в своеобразном позити­вистском прочтении, характерным образ¹ чиком которого была работа Э. Ферри «Социализм и позитивная наука (Дар­вин— Спенсер — Маркс)»". При этом особенно вульгаризировалось и искажа­лось марксистское понимание истории. Общественное развитие изображалось как процесс, управляемый неукоснительно и автоматически действующими «естествен­ными законами», фатально предопреде­ленный эволюцией экономического базиса.

На таком идейном фоне тем ярче вы­делялась фигура крупного теоретика-марк- систа Антонио Лабриолы (1843—1904), зачинателя марксистской историографии в Италии. Лабриола — философ и историк, профессор Римского университета — при­шел к марксизму на рубеже 80—90-х го­дов, тогда же он вступил в переписку с Энгельсом. Об интенсивности этой пере­писки, длившейся до самой смерти Энгель­са, можно судить по тому, что публикация

" Ferri £. Socialismo е Scienze Positiva (Darwin- Spencer — Marx). Roma, 1894.— Русск. пер.: Ферри Э. Социализм и позитивная наука. СПб., 1906.

А. Лабриола

писем к нему Лабриолы составила целую книгу ³¹⁵ (из писем Энгельса к Лабриоле разысканы лишь три).

Лабриола активно включился в нача­тую Энгельсом борьбу против вульгари­зации материалистического понимания ис­тории, его подмены «экономическим ма­териализмом». Он подверг критике не толь­ко тенденцию упрощать характер связи между надстроечными явлениями и бази­сом или абсолютизировать роль последнего в историческом процессе, но и плюрали­стическую позитивистскую теорию «факто­ров» общественного развития.

Теоретическим проблемам истори­ческого материализма посвящены основ­ные труды Лабриолы, известные под общим названием «Очерки материалисти­ческого понимания истории» ^|3. В. И. Ле­нин в конце 90-х годов отозвался о них как

о «превосходной книге», а позднее поста­вил работы Лабриолы на одно из первых мест среди произведений, рекомендуемых для ознакомления с философией марксиз­ма ^|4.

В «Очерки...» вошли три отдельные ра­боты: «В память о Манифесте Коммуни­стической партии» (1895), «Об истори-

чесцом материализме» (1896), «Беседы о социализме и философии» (1897). Четвер­тый очерк, не законченный Лабриолой, был опубликован посмертно под названием «На рубеже двух столетий» ³¹⁶.

Но прежде всего Лабриола пропаган­дировал марксистскую историческую кон­цепцию в своих университетских курсах, отводя в них значительное место-вопросам методологии, или, как тогда называли, философии истории. Одну из лекций курса по философии истории в 1902/03 учебном году Лабриола специально посвятил отве­ту на вопрос, поставленный П. Виллари: является ли история наукой? Он доказы­вал, что прогресс вспомогательных исто­рических дисциплин привел к выработке научных приемов изыскания в области ис­тории, которые, однако, могут открыть путь к действительному познанию лишь в том случае, если исследователь будет вооружен ясным пониманием основных закономерностей развития изучаемых со­бытий ³¹⁷.

Подчеркивая значение методологии ис­торического исследования, призывая выра­батывать осмысленный, озаренный светом передовой теории подход к историческому материалу, Лабриола рушил насаждавше­еся позитивистской историографией пред­ставление, будто можно писать историю, не имея вообще никакой методологии и стоя «над партиями». «Нет такого историка,— писал он,— который мог бы считаться со­вершенно беспристрастным, ибо, чтобы быть таковым, он должен был бы встать вне всех точек зрения,— а это так же невозможно для нормального интеллекта^ как и для нормального глаза» ^|Т.

Ряд курсов Лабриола посвятил отдель­ным узловым проблемам итальянской и всемирной истории. Он обращался в своих лекциях к истории первобытного общества, анализу происхождения итальянской бур­жуазии, истории социалистических идей от Бабёфа до I Интернационала, к Великой французской революции (последней темой Лабриола занимался специально и неод­нократно возвращался к ней).

Лабриола первым в Италии наметил марксистский подход к пониманию Рисор­джименто, рассматривая борьбу за нацио­нальное единство как часть истории нового времени, порождение «буржуазного века», начало которого ознаменовано промыш­ленным переворотом в Англии, Француз­ской революцией и Войной за независи­мость в США. Подчеркивая буржуазный характер движения Рисорджименто, он резко критиковал попытки официальной историографии вывести единство Италии из отдаленного прошлого. В то же время Лабриола предостерегал от механического отождествления эпохи Рисорджименто с эпохой существования итальянской бур­жуазии, отмечая, что последняя существу­ет уже в течение нескольких столетий, но пережила в своем развитии период дли­тельного упадка, продолжавшийся с конца

16. в. до Французской революции. Он высказывал и мысль о том, что путь объе­динения Италии не был идентичен герман­скому, отличаясь более демократическим характером.

Французскую революцию конца XVIII в. Лабриола считал событием все­мирно-исторического значения, важней­шим рубежом, обозначившим (во всяком случае, для передовых стран) начало «ли­беральной эры», т. е. истории нового вре­мени. В истории революции, как о том свидетельствует статья, написанная Лаб­риолой к столетию взятия Бастилии, его привлекали прежде всего действия народ­ных «низов». Именно увенчавшееся штур­мом Бастилии народное движение, подчер­кивал он, составляет «революцию в соб­ственном смысле слова, которая не позво­лила заседавшему в Версале собранию выродиться в ученую говорильню» '⁸.

Лабриола дал образцы марксистского подхода к изучению истории идей, исследуя философию того или иного мыслителя на широком историческом фоне, исходя из строгого учета условий породившей ее

18. Labriola A. Scritti varii di filosofia e politica raccolti e pubblicati da B. Croce. P. 338.

эпохи во всем их сложном взаимодействии. Пример тому — его курс, посвященный па­мяти Джордано Бруно (1900), где Лабрио­ла поставил своей задачей «...обрисовать такой исторический момент, когда великий конфликт общественных сил и течений пре­вращается в конфликт идей и тенденций, и этот конфликт, т. е. борьба, вовлекает в свою орбиту людей, общественные систе­мы, политические формы...» ^|9, и показал, что трагедия Бруно связана с трагедией более крупного плана — упадком Италии.

Свой главный долг социалиста в такой сравнительно отсталой стране, как Италия конца XIX в., Лабриола видел в теорети­ческой работе, раскрывающей историчес­кую необходимость «грядущей, но не очень близкой пролетарской революции». Он стремился дать строго марксистское объяс­нение истории, вопрос же о возможности активного, революционно-преобразующего исторического действия не занимал его, не был для него актуальным. Присущую Лабриоле известную созерцательность в подходе к истории П. Тольятти назвал «тенью объективного фатализма». Но эта особенность взглядов Лабриолы, кореня­щаяся в условиях его деятельности, не имеет ничего общего с фатализмом вуль­гарного «экономического» толка, против которого он вел неустанную борьбу.

Как историк-марксист Лабриола не нашел среди своих современников в Ита­лии достойных продолжателей, что было связано с общей теоретической слабостью итальянского социалистического движе­ния. Тем не менее идеи марксизма начи­ная с 90-х годов все шире проникали в сфе­ру профессионального исторического зна­ния. Их влияние проявлялось в попытках некоторых исследователей заимствовать элементы марксистской методологии, в об­ращении к нетрадиционным для буржуаз­ной историографии сюжетам (социально- экономическая история, история классовой борьбы). Эти тенденции в развитии италь­янской историографии раскроются в пол­ной мере уже в новом столетии.