Тема 4. Философские проблемы человека и культуры

Человек и общество. Природное и общественное в человеке. Проблема определения сущности человека.

Человек как функционер (роль) и как личность. Самоопределение человека как личности. Способ бытия личности. Индивидуальность человека. Судьба человека и его свобода. Личность и история. Смерть и бессмертие человека. Смысл жизни.

Проблема определения культуры. Структура культуры, уровни культуры и культурные формы. Культура как продукт человека, человек как продукт культуры.

Основные сферы культуры: искусство, его общественные функции и характеристики; религия, ее общественные функции и характеристики; мораль и нравственность, их характеристики и функции.

Образование в системе культуры, архитектура педагогического пространства как отражение логики культуры.

Методические рекомендации по освоению темы

Основное в этой теме: понять, в чем состоит проблема человека в философии; увидеть творческий потенциал человеческого существования; усвоить сложность взаимодействий человека и культуры

Знать различные подходы к определению человека и культуры; основные сферы культурного бытия: искусство, религия, мораль – и специфику их существования; роль и место образования в системе культуры.

Уметь обоснованно высказать свою точку зрения на проблему человека; анализировать различные позиции по этой проблеме

При подготовке к семинарскому занятию по этой теме следует повторить материал, представленный на стр. 24-28 настоящего пособия, а также просмотреть лекции, учебную и дополнительную литературу.

Учебная литература

Конев В.А. Социальная философия: учебное пособие. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2006. Раздел V. Онтология культуры. § 25-30. С. 204-256; Раздел VI. Человек и его сущность. § 31-36. С. 257-283.

Философия: учебник / отв. ред. В.Д. Губин, Т.Ю. Сидорина, В.П. Филатов. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Тон-Остожье, 2000. Ч. IV. Гл. 1-4. С. 455-529.

Философия: учебник / ред. В.Д. Губин, Т.Ю. Сидорина, В.П. Филатов. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Гардарики, 2004. Ч. IV. Гл. 21-25. С. 567-664.

Дополнительная литература

Бахтин М.М. К философии поступка // Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев: Next, 1994. С. 9-68.

Библер В.С. От наукоучения к логике культуры. М.: Политиздат, 1991. С. 258-302.

Бубер М. Проблема человека. Киев: Ника-Центр, Вист-С, 1998.

Виндельбанд В. Философия культуры и трансцендентальный идеализм // В. Виндельбанд. Избранное. Дух и история. М.: Юрист, 1995. С. 7-19.

Голенков С.И. Культура, смысл, сознание. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1996.

Кассирер Э. Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры М.: Гардарики, 1998. С. 440-709.

Коган Л.Н. Человек и его судьба. М.: Мысль, 1988.

Кон И.С. Открытие «Я». М., 1978.

Конев В.А. Человек в мире культуры. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2000.

Конев В.А. Онтология культуры. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1998.

Мамардашвили М.К. Проблема человека в философии // Мамардашвили М.К. Необходимость себя: лекции. Статьи. Философские заметки. М.: Лабиринт, 1996. С. 351-359.

Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: Ермак, 2003.

Разинов Ю.А. «Я» как объективная ошибка. Самара: Изд-во «Универс-групп», 2006.

Розин В., Шапинская Р. Природа любви. М., 1993.

Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М.: Республика, 1994.

Философия культуры. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1993.

Философия культуры-95. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1995.

Философия культуры-96. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1996.

Философия культуры-97. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1997.

Философия культуры-98. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1998.

Франк С.Л. Смысл жизни. М.: АСТ, 2004.

Фромм Э. Человек для самого себя. М.: АСТ, 2008.

Хабермас Ю. Понятие индивидуальности // Вопросы философии. 1989. № 2.

Хайдеггер М. Что такое метафизика? // М. Хайдеггер. Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем. М.: Республика, 1993. С. 16-27.

Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Издательская группа «Прогресс», «Прогресс-Академия», 1992. С. 9-240.

Основательному знанию этой темы поможет анализ некоторых текстов. Отвечая на вопросы в конце каждого текста и выполняя задания, Вы сможете раскрыть не только философскую позицию автора, но и суть философского подхода к данной теме. Смотрите также тексты на сайте www.philosophy.ssu.samara.ru в разделе «Exlibris».

Из работы: Мамардашвили М.К. Проблема человека в философии // М.К. Мамардашвили. Необходимость себя: Лекции. Статьи. Философские заметки / под общ. ред. Ю.П. Сенокосова. М.: Изд-во «Лабиринт», 1996. С. 351-359.

(Выступление М.К. Мамардашвили в актовом зале ЛГУ 2 декабря 1988 г. Опубликовано в сборнике лекций «Silentium» (№1), редакция текста Н. Постоловой)

Оговорим тему нашего разговора. Это проблема «человека» в философии. Постараюсь говорить так, чтобы ваши собственные состояния и ощущения были приведены нашим разговором в движение. Это поможет и вам слушать, и мне говорить.

Если эту тему излагать не академично, можно сказать, что проблемы «человека» в философии, как предмета философских исследований, не существует. Не существует в том смысле, что философия с самого начала вынуждена вводить в понимание мира такие абстракции, которые могли бы максимально устранить из мировосприятия внесения, проистекающие из «частной», «земной», «конечной» природы человека. И в этом все дело, все трудности как в самой философии, так и в отношении к ней культуры. Я бы даже сказал, что странное положение Ницше, а именно: «человеческое, слишком человеческое», – очень хорошо выражает затруднение, перед которым также стою и я, и вы. Конечно, такое высказывание, проникая в обыденный, повседневный язык, понимается согласно правилам этого языка, подставляющего под умозрительные утверждения наглядные картинки. И казалось бы, что высказывание, которое я привел, а именно: «человеческое, слишком человеческое» – представляет собой как раз антигуманистическое высказывание. В действительности же оно требует особого восприятия, совершения первого философского акта, состоящего в том, чтобы приостановить в себе мелькание картин. Приостановить в себе манию человека подставлять под высказывания и понятия слова, имеющие наглядные референции.

Философские утверждения имеют отвлеченный спекулятивный умозрительный смысл, и его трудно уловитъ по одной простой причине: что бы мы ни хотели сказать, в том числе, если бы мы хотели высказать нечто не наглядное, а умопостигаемое, все равно мы пользуемся словами обыденного языка, сталкиваясь с которым имеем наглядные предметные референции. Я поясню это простым примером. (Простые примеры опасны тем, что они требуют наглядной интуиции для того, чтобы слушатели их поняли.) Таким примером будет наше положение в мыслительной, культурной среде, где мы живем в окружении слов, некоторых культурных навыков и стереотипов. Под «средой», в которой мы живем, я имею прежде всего в виду российскую среду («российское» – это не этническое определение, а определение социально-экономического феномена, называемого «Россией», который включает в себя и узбеков, и грузин и т. д.). Наше положение в нем я бы выразил так: это положение прислоняющихся неумех.

Все мы живем, прислоняясь к некой теплой, непосредственно нам доступной человеческой связи взаимного понимания, частично неформального и незаконного, потому что наши советские законы максимально формальны и лишены того оттенка человечности, которой мы ожидаем от законов. И мы компенсируем это, как я назвал это ранее, прислонением друг к другу. Это человечески аморфная, неотрегулированная связь взаимных подмигиваний, взаимопониманий, которая устанавливается помимо каких-либо формальных критериев и законов. Например, если взять проблему отопления, то мы обогреваемся соприкосновением наших человеческих тел, тем объемом человеческого тепла, который излучают сбившиеся в ком тела, в то время как другие изобретают «паровое отопление».

Наша погруженность непосредственно в «человеческое» есть неспособность разорвать связь «пониманий», где: «я же “понимаю”, что у него дети; я же “понимаю”, что он должен жить; я же “понимаю”, что он не виноват, а его в эту роль запихнула судьба, жизнь, быт». Мы как бы цементируем взаимопониманием и взаимным человеческим обогревом варварство и неразвитость нашей социальной, гражданской жизни.

И это первое, как сказал Ницше, что мешает человеку мыслитъ, что отгораживает его от самого себя, от своего реального положения в мире и от своих обязанностей. И это опасно в мире, который является нам современным, в мире, предполагающем некую условную артикуляцию опосредований и формализации состояний гражданской нации; предполагающем некое наличие у людей культуры – если под культурой иметь в виду реальный навык, способность, наличие силы на то, чтобы практиковать сложность и разнообразие. А сложность и разнообразие не могут целиком находиться в поле зрения объемлющего человеческого взгляда, не разрывающего мира как совместно шевелящегося кома человеческих тел.

Очень хорошей иллюстрацией этого сбившегося кома, в котором в отличие от человеческой истории возможны законы мифологического цикла повторения, является фильм Абдрашитова и Миндадзе «Остановился поезд». Если вы помните, там – налаженный человеческий мир, который является – я бы сказал так – взаимно достигнутым взаимоудобным уровнем «всеобщего неумения». Никто из составляющих это сообщество ничего не умеет делать профессионально. Они только фиксируют уровни взаимоудобного понимания. И в этой ситуации человек, сделавший шаг «оттуда», оказался героем. Но, конечно, он стал героем потому, что взаимная цепь всеобщей лени, всеобщего неумения и одновременно взаимной помощи вытолкнули его на роль героя, который якобы героически подверг свою жизнь риску.

Такова исходная мыслительная ситуация: тот, кто осмелился сделать шаг к тому, чтобы вытащить человечество, отмечен отдельно, его и камнями забросать могут.

Я хочу сказать особо об отмеченности «отдельного» для того, чтобы прийти к ситуации, когда могут забросать камнями и когда может открыться пространство «гомо сапиенса». Следовательно, когда мы говорим о человеке, как ни странно, сам разговор о нем должен быть построен на основе абстракций, максимально устраняющих непосредственно человечески доступные нам вещи. В этом смысле я сказал, что в философии нет проблемы «человека», т. е. человек как существо, обладающее естественно данными свойствами, не является для философии предметом или объектом исследований. Объектом или предметом исследований и одновременно нитями сведения, позволяющими случиться тому, что случается, является «возможный» человек. Не какой-то «определенный» человек, не какой-то «наличный» человек, а «возможный» человек, который может мелькнуть, установиться в пространстве некоторого усилия, совершаемого им и состоящего в его способности поставить себя «на предел», за которым ему в лицо смотрит облик смерти. Смерти, символизирующей для него способность, готовность его расстаться с самим собой, каким он был до момента «события», то есть изменить самого себя, потому что только в измененное состояние сознания может войти ток реальности. Только реальность «сама по себе» может воссоздаваться в этих состояниях, перед лицом которых человек оказался способным изменить самого себя. Поэтому время имеет здесь такую странную форму.

Вы знаете, что человеческий образ философскими абстракциями разделен на три вещи: на высшее благо, на красоту и на истину. Так вот, в той ситуации, которую я описывал, приводя пример фильма, люди не являются людьми именно потому, что они загипнотизированы тем, что представляется им благом, философия же им говорит: есть «высшее благо», которое стоит по ту сторону «человеческого, слишком человеческого». Вот отсюда и термин – «высшее благо».

Теперь я введу некоторый элемент философского языка; высшее благо не берет какой-то конкретный предмет и не объявляет его высшим по отношению к другим, там не сказано, что именно есть «высшее», ведь наглядность, разрешимость натяжки на каком-либо предмете здесь устранена. А это – абстракция; абстракция, обладающая свойствами всех философских абстракций, которые требуют: ничто не должно определяться по содержанию. Ну, например, «дом». Ведь «дома» никогда нет. Домом является то, что случается в виде дома в данный момент и на данной местности. И это никогда не выводимо ни из каких общих определений.

То же самое говорится и о «благе». Но мы за человеческое благо согласились бы на ложь, на жизнь в иллюзии, в майе. Истина не имеет привилегий, привилегия же лжи заключается в бесконечном повторении несчастий. И если мы не примем смертный предел человеческого существования, а человеческий образ не представим без замкнутости его символом смерти, то тогда мы будем прожевывать один вечно не прожеванный кусок.

Вечно с нами будут случаться события, которые с нами уже случались. А это настоящая картина ада. Русский философ Трубецкой тонко уловил эту черту; он сказал: «ад – это никогда не умирать». Умирают ведь один раз и навсегда истинной смертью. А это – смерть, когда ты вечно умираешь и не можешь умереть – умираешь вечной смертью. Эта картина наглядно символизирована у Данте в «Божественной Комедии».

В переходе за эту черту и появляется философское высказывание, о котором я хочу сказать, оно звучит так: понятие «высшего блага», – как сказал бы Кант, – не имеет созерцания, на котором оно могло бы быть разрешено. Ему нельзя поставить в соответствие какой-либо конкретный предмет. «Высшее благо» лежит за пределами видимых нами человеческих благ; оно формулируется так: «да погибнет мир, но свершится справедливость». И философия понимает, что целью закона является сам закон; не «конкретная» справедливость данного закона – «чтобы людям было хорошо» – это не высшее благо, а благо – когда закон является своей собственной целью.

«Картина человека», рисуемая философией, никогда не есть «картина» какого-либо особого объекта, который бы назывался «человек» и который бы определенным образом эволюционировал, проходя какие-то хронологические периоды. Ясно, что эта картина показывает удел человека или указывает на то, что «возможно» для человека; на то, к чему он может стремиться. Поэтому картина «Апокалипсиса» не есть картина какой-то эпохи, которая может случиться после какого-то нормального состояния. Апокалипсис – это характеристика любого момента человеческой жизни. Это способность в любой момент стать «на предел» и лишь за этим пределом увидеть свое истинное благо и свой истинный образ, увидеть реальность, как она есть. С такой щепоткой соли и должны восприниматься все философские утверждения о человеке. И именно философские, а не, скажем, биологические, антропологические и т. д. Все философские определения, лежащие в основании термина «человек», никогда не разрешимы на какой-либо антропологической основе, на каком-то конкретном образе человека, поскольку они имеют в виду «возможного» человека, который никогда «не есть». Здесь нужно ввести еще одну философскую абстракцию. Вы знаете, что есть одно гениальное определение бытия, существующее в грамматике философского, а не обыденного языка: Бытие – это не то, что «было», не то, что «будет», а то, что есть «сейчас».

По закону обыденного сознания после «сейчас» проходит какой-то момент, и тогда об этом «сейчас» можно сказать, что оно уже было. Нет, в противоречии с этой грамматикой, бытие – это то, что находится внутри и в рамках некоего мира, так же, как и «Апокалипсис», – это не то, что будет, а то, что есть всегда, есть сейчас.

Все философские утверждения относятся к этим моментам существования и не имеют в виду какой-то предмет, обособленный в пространстве или в течении физического времени. Я бы сказал так, что если бы в философии был заданный образ человека, то она никогда бы не смогла обосновать ни одного истинного высказывания об Универсуме, оно всегда бы носило на себе антропологические ограничения земного человека и лишало бы какой-либо закон универсальности. Философия всегда строила отрицательную онтологию человека, онтологию отсутствия; онтологию того, что никогда не было, не будет, а есть сейчас.

Приведу другой пример, поясняющий, что имеется в виду в философии под человеческим состоянием. У Паскаля есть прекрасное высказывание, определяющее любовь (но с таким же успехом оно может определять и бытие, и человека): «Любовь не имеет возраста, она всегда в состоянии рождения, если она есть». Если она есть, она хронологически не подразделима на прошлое, будущее, настоящее, она всегда нова. Структура философской грамматики так определяет бытие и так же определяет человека. У человека нет возраста, человек всегда в состоянии рождения, вот что имеется в виду под категорией «ничто» в отрицательной онтологии. Обычно эта тема в философской классификации приписывается восточной философии, в частности буддизму. Но то же самое «ничто» есть основание, на котором строится европейская метафизика и онтология. Просто в философии происходят удивительные вещи, все, что человек делает, становится элементом, институциализированным в культуре, поэтому рядом с реальными философскими актами есть университетская философия, или культурные эквиваленты совершенного философского акта. И в этих культурных эквивалентах живая нота философствования (невозможная без этого «ничто») часто теряется. И целые философские эпизоды являются просто возобновлением этой живой ноты. Например, у Хайдеггера есть талант прочитывания старых философских текстов, и это «прочитывание» оказывается самостоятельным философским открытием, восстановлением жизненного смысла в философских абстракциях, ставших предметом школьного изучения и в университетах, потеряв при этом свой жизненный смысл. Восстановление этого жизненного смысла в литературе Хайдеггером выступает как «антигуманизм», поскольку он понимает, что в философии человек «есть» только в свете того великого «ничто», что человек – это единственное существо в мире, которое в нем находится как «человеческое существо», а не биологическое; то есть как «неестественное» существо в том смысле, что он не порождается природой. Человек – это то, что находится в состоянии постоянного заново-рождения, это – человеческое существо, которому собственными усилиями удается поместить себя самого, свою мысль, свою нравственность, свои желания в некое сильное магнитное поле, сопряженное с предельными силами. Человек мыслящий, в некотором смысле, есть природная сила (если природу понимать как различие сущности и явления Канта), сила, которая естественным образом действует и не является результатом нашего конструирования, не разлагаемая и не слагаемая. Эта сила действует таким образом, что она всегда мгновенна, непостоянна, непознаваема.

Все временные термины, говорящие о человеке в философии, говорят о неделимых явлениях. Все философские термины указывают на некоторые истинные состояния, которые требуют от нас ненаглядного постижения, то есть такого, из которого мы что-то вычитываем о возможностях нашей человеческой природы и ограничениях, на нее налагаемых. Например, наставление «подставь вторую щеку врагу своему» не есть рецепт нашего поведения. Это отвлеченный духовный рецепт, говорящий человеку: если ты это воспринял как обиду, то в этой обиде содержится какая-то истина о тебе. И если ты хочешь узнать ее, не робей, остановись, не разрешай своего состояния таким образом, который есть ответ обидчику пощечиной... Это совсем другой ответ, он предполагает духовную, душевную грамотность, развивающуюся под секундами любви и практикуемую философией. Она может отсутствовать в профессионально организованной церкви, она может отсутствовать в ритуале, который может выполнятъся людьми чисто автоматически, она может отсутствовать в университетской философии. Она одинаково будет терять в них исходные метафизические функции, но тем не менее какие-то правила там содержатся и нам удается поверх ритуала доходить до сути дела. Фактически так можно говорить и о природной силе – она вспыхнула где-то, и это произошло в истории, на фоне наших мифологических предысторий; произошел прорыв, я бы даже сказал, двойственный прорыв, прорыв к человеческой форме и истории. Возникла история, то есть история как орган человеческого бытия и развития; есть нечто, что само возникает. Возникло поле личной ответственности и труда души, как некая авантюра и драма, лишь проходя и осуществляя которую человек может «становиться» и «быть» в состоянии «заново-рождения».

Нахождение в состоянии заново-рождения – это история, а с другой стороны, это – человеческая форма, которая соразмерна с космосом в той мере, в какой она предполагает, что в некоей точке космоса возможно состояние и действие, отражающее и несущее в себе всесвязность космического целого, в которой принцип конечной соразмерности – отдельное человеческое существо. То есть речь идет о чуде, о котором иначе, чем как о чуде, нельзя говорить. Кант говорил, что его приводит в состояние удивления и восторга два зрелища: «нравственный закон во мне и звездное небо надо мной».

Нравственный закон во мне – это не сентиментальная умиленность того состояния «человечности», о котором я говорил в самом начале. Нравственный закон – это действительное чудо, в том смысле, что в виде некоторого простого и самодостоверного ощущения или восприятия можно понять то, что в принципе можно было бы знать, лишь только пройдя бесконечную цепь причинных связей и опосредований. А в нравственном законе это состояние дано в виде простой принудительной очевидности. Кант за это уважал Руссо, считая, что он наиболее близко и точно описал состояние нравственной очевидности и тем самым состояние очевидности поставил выше разума, которому, чтобы обосновать то, что очевидность уже обосновала, нужно было постичь все мировые сплетения, что невозможно. А в области очевидности они даны, и это – чудо. Это есть вхождение в область человеческой формы. Форма – это единственное, что востребует с нашей стороны свободы, то есть только через человеческую форму в космосе существует феномен свободы, свободного действия, свободного явления, для которого подчинить связи можно, лишь оставляя пустое пространство.

Пустота была условием того, что что-то может случиться; пустота – это то, для чего не может быть причины. И тогда мы знаем о человеке еще и то, что человек есть существо, могущее находиться в состоянии, для которого нет и невообразима никакая причина, причина тому, каким ему быть. Нет ничего в мире, ничего в воздействии этого мира на эмпирически воспринимающее человеческое устройство, что могло бы породить догадки, мысли, ассоциации, что угодно в человеческом мышлении, в той мере, в какой оно человеческое, а не «человеческое, слишком человеческое». То есть человеческое есть только в пространстве «возможного» человека, того, кого никогда нет, никогда не было, не будет, а кто есть сейчас.

Феномен свободы не может быть продемонстрирован помимо разрешающего созерцания, на основе которого мы могли бы построить понятие свободы, и в этом смысле свобода не высказываема; она не есть нечто делаемое человеком, свобода есть то, что производит свободу. Это еще одна характеристика философской грамматики. В грамотной философии сознание не определяется, т. е. сознание определяется так: сознание есть то, что есть возможность большего сознания; свобода есть то, что есть возможность большей свободы, т. е. свобода производит только свободу.

Вам прекрасно знакомо ощущение истории как сцены, драмы человеческого существования, моментами которой является апокалипсис, моментами которой является эсхатологическая нота, то есть нота исполнения того, что должно исполниться, исполниться до конца, нота «пребыть до конца». Это есть основное ощущение европейского человека в той мере, в какой европейская культура не является одной из культур над другими, а является каким-то другим срезом человеческого бытия, в том смысле, что Европа не есть географическое понятие, Европа может быть в Гонконге и может не быть в Москве. Мне кажется, что тот контекст, который я начертил, и является реальной размерностью нашего мышления в тех понятиях, которые мы признаем. И есть наши новые проблемы, которые обозначены для нас, ну скажем, понятиями ответственности, или уважения человека к себе, к тому, чем ты сам занимаешься. Все это находится не в пределах человеческих десятилетий, а обитает в размерах бесконечности, и за ними стоят более размерные, зрительные и долгодействующие силы истории.

Если мы мыслим, мы должны быть в сфере этих проблемностей, в размерности долгодействующих сил нашей истории, а не в других размерностях, иначе мы ничего не поймем в человеческих проблемах, которые стоят сегодня перед нами. В свое время Волошин говорил в одном из своих стихотворений, что есть дух истории и перед ним «программа» и «партийностъ» ничего не значат. Этот дух истории и есть долгодействующая сила, поняв которую мы поймем и то, что с нами происходит.

Ну вот, например, простейшая вещь: я говорил о высшем благе, ответственности; этими чертами я вводил проблему человека. Для нас сегодня известен феномен, заключающийся в том, что российский человек безразличен к содержанию того, чем занимается. Почему? Одной из причин является дохристианская, языческая, но вторгнувшаяся в христианские термины мистика, свойственная российской культуре. Это вечное делегирование назад, противоречащее определению бытия. Того бытия, которого никогда не было, никогда не будет, но есть сейчас, а мы этого не можем реализовать, мы не имеем этого «сейчас». Например, я сейчас делаю гадость, но у меня есть высшее сознание, сознание того, что я это делаю по необходимости, а завтра все будет иначе. И в этой ситуации я есть не то, что я делаю «сейчас», а то, чем я буду завтра, в некой мистической точке. Для русских это некое неосязаемое, мистические тело России, которое взывает к себе, и поэтому постоянно проскакивает мимо предметов, стоящих перед носом. Вместо того, чтобы любить человека, стоящего перед тобой, мы любим «человечество», которое расположено в некоей мистической точке, и поэтому мы ничего не любим. Всегда нас можно дернуть за ниточку, и мы подчинимся совершенно другому движению. Поэтому же и наша «всесердечность» есть в действительности не «всечеловечность», а постоянное несовпадение с тем, что «реально» и что «сейчас». Это несовпадение всегда трансцендировано в пользу какого-то будущего.

Теперь как об этом подумать? Думать об этом так, что мы прямо сейчас должны решать проблемы, связанные, например, с нашей бюрократией? Нет – эта проблема находится в размерности нескольких столетий, и только возобновляя порванные нити столетий, восстанавливая традицию долговременного мышления, мы можем разобраться в проблемах, стоящих перед нами, в том «образе человека», который приобрели толпы людей, возникшие на российских пространствах. Я бы, например, определил этот образ скорее как помесь носорога с саранчой, чем как человеческий облик.

Откуда это все? Опять же, это можно понять, только поместив себя в поле долгосрочно действующих сил, в некий дух истории. И там спросить себя, что сломалось где-то далеко в структурах российской истории, что оказалось не сделанным, и эсхатологической страстью не покрыто. Не покрыто самой существенной страстью, говорящей человеку, что самое большое честолюбие – это исполниться, «пребыть» раз и навсегда, а не жить в дурной повторяемости мифа, который является доисторическим существованием. Поэтому я наряду с личностью и человеческой формой вводил и проблему истории. И именно проблема истории является для нас проблемой «как таковой». Иными словами, есть ли у нас форма, называемая «историей», или нет?

Вопросы к тексту

1. Какой методический прием использует Мамардашвили для введения слушателей в суть темы?

2. С какого рода затруднением сталкивается исследователь в философском анализе темы «человек»? Почему это затруднение надо преодолевать? Как преодолеть это затруднение?

3. В чем, по Мамардашивили, трудность осмысления философских утверждений?

4. Чем опасно для осмысления положение «прислоняющихся неумех» (М. Мамардашвили)?

5. Что Мамардашвили понимает под культурой в этом тексте?

6. Каков смысл примера с фильмом Абдрашитова и Миндадзе «Остановился поезд», приведенного Мамардашвили?

7. Почему для философского рассмотрения темы «человек» необходимо устранить человека как существо, обладающее естественно данными свойствами?

8. Каков смысл абстракций «возможный человек», «высшее благо»? Какое знание о человеке они позволяют обрести?

9. Согласны ли вы с определением ада Е. Трубецким: «ад ─ это никогда не умирать»?

10. В чем смысл события заново-рождения для человека?

11. На каком основании творится это событие?

12. Какую роль в человеческой жизни играет «человеческая форма»?

13. Что означает термин «долгодействующие силы истории»? Как они сопряжены с точкой «сейчас»?

Задание по тексту

Определите свое отношение к положению Мераба Мамардашвили: «Предметом философии выступает не действительный человек, но возможный человек». Обоснуйте свою позицию.