Сцена пятая

Из плеера на подоконнике негромко звучит тема Дэйва Брубека «Take Five». МИССИС УОТСОН убирается в квартире Гольдинера, стараясь, чтобы движения уборки попадали в ритмический рисунок. Постепенно это превращается в танец…

В какой-то момент она валится в кресло и смеется своей удавшейся игре.

Тема заканчивается, и Миссис Уотсон выключает плеер. Возвращается к уборке.

ГОЛОС ФИРЫ (с улицы). Вульф! Ты живой? Ву-ульф!

МИССИС УОТСОН (в окно, негромко). Добрый день, Фира. Все в порядке, он отдыхает.

ГОЛОС ФИРЫ. Я знаю этот отдых! Оставьте его немедленно в покое! Он старый человек!

МИССИС УОТСОН. Ну, не такой уж старый…

ГОЛОС ФИРЫ. Бесстыжая нахалка! Так знайте же —…

Миссис Уотсон закрывает окно, но слова все же слышны, и отвернувшись от окна, она артикулирует их в точности.

…я поклялась памятью его несчастной жены Лии, что лягу костьми, но не допущу позорной смерти этого спятившего старика от распущенной американской девки!

Миссис Уотсон отсчитывает: раз-два-три, и заканчивает синхронно с голосом Фиры.

Тьфу!

МИССИС УОТСОН. Yes, we did it! Yes, yes!

Меняет диск, выбирает трек — и возвращается к уборке. Звучит голос Билли Холидей — «I am fool to want you»… Миссис Уотсон открывает комод, чтобы протереть дверцу — и на пол к ее ногам россыпью вываливаются фотографии из целлофанового пакета. Она поднимает их и начинает рассматривать черно-белые карточки. Из спальни появляется ГОЛЬДИНЕР. Несколько секунд она не видит его, продолжая рассматривать фотографии.

ГОЛЬДИНЕР. О чем она поет?

МИССИС УОТСОН. О любви. О чем еще можно петь?

ГОЛЬДИНЕР. О-о! О чем только мы не пели.

МИССИС УОТСОН. Простите, я протирала пыль, и…

ГОЛЬДИНЕР. Дела давно минувших дней. Смотрите, если интересно.

МИССИС УОТСОН. Интересно. (Пауза.) Это сын?

ГОЛЬДИНЕР. Нет, это я. После эвакуации.

МИССИС УОТСОН. Худо-ой…

ГОЛЬДИНЕР. Кормить начали чуть позже… Это свадьба. Лия…Что делает с человеком время — вы этого еще не видели.

МИССИС УОТСОН. А вот это точно сын!

ГОЛЬДИНЕР. Да, Алик. В пионерлагере. Смешной, да?

МИССИС УОТСОН. Симпатичный.

ГОЛЬДИНЕР. Это в маму.

МИССИС УОТСОН. Простите… — он вас навещает?

ГОЛЬДИНЕР. Да, по часу в неделю. Он отличный сын. Один раз даже привез своих детей. Это был цирк. Они называли меня «грэндпа».

МИССИС УОТСОН. Дедушка.

ГОЛЬДИНЕР. Я догадался.

МИССИС УОТСОН. Хотите чаю?

ГОЛЬДИНЕР. Когда я не хотел чаю? (Садится к столу.) Что ваши ацтеки?

МИССИС УОТСОН. Ацтеки — замечательно! Я получила работу.

ГОЛЬДИНЕР. Поздравляю.

МИССИС УОТСОН. Теперь я должна, наверное, принести жертву богу Солнца!

ГОЛЬДИНЕР. Если вы выбрали меня, то предупреждаю, что радости от этого богу будет мало. Меня столько раз клали на алтарь, что крови почти не осталось. Лучше расскажите: как дела с бой-френдом?

МИССИС УОТСОН. Дружим помаленьку…

ГОЛЬДИНЕР. Он вас любит?

МИССИС УОТСОН. Вульф Мойхелевич!

ГОЛЬДИНЕР. А что я сказал? Ну, простите! Знаю, знаю: «при-вайс»…

МИССИС УОТСОН. Privacy. Ничего страшного, спросили и спросили. Все нормально. Встречаемся.

ГОЛЬДИНЕР. У нас в институте была дискуссия: мешает ли любовь строительству коммунизма?

МИССИС УОТСОН. И что решили?

ГОЛЬДИНЕР. Решили — не мешает, если это любовь к партии. Но мы как-то умудрялись совмещать. Мы тогда вообще относились ко всему страшно серьезно: любовь — одна, партия — одна… Всё до гроба! Нет, вы не смейтесь — это была серьезная идея, этот коммунизм! И самим страшно, и весь мир дрожал! Есть что вспомнить на старости лет. А сейчас — растащили страну на кусочки, у каждого свой гешефт, и болтают всякую ерунду.

МИССИС УОТСОН. Гешефт —?..

ГОЛЬДИНЕР. Гешефт, миссис Уотсон, это то, что вы тут называете «коррупция».

МИССИС УОТСОН. Понятно. А я думала: вы за Путина.

ГОЛЬДИНЕР. Я за Путина! Потому что — так им и надо! Ой, Женя, все это — агицин паровоз.

МИССИС УОТСОН. «Агицин паровоз!» Бабушка так говорила!

ГОЛЬДИНЕР. У вас была правильная бабушка.

МИССИС УОТСОН. Бабушка была чудесная… А что за паровоз?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю. Я не думаю, что это вообще паровоз… Я ведь тоже слышал это от бабушки. Я думаю, это что-то такое безнадежное. Как строительство коммунизма.

МИССИС УОТСОН. Да, бабушка так говорила, когда расстраивалась. Она умерла здесь, только не в Нью-Йорке, а под Чикаго, на «Диване». Там есть улица — Дивон, так наши ее переименовали в Диван. Там много с Украины.

ГОЛЬДИНЕР. А бабушка откуда родом?

МИССИС УОТСОН. Не знаю.

ГОЛЬДИНЕР. Тульчин, Гомель, Мозырь, Слоним, Шклов?..

МИССИС УОТСОН. Не знаю. Родители уже из Харькова.

ГОЛЬДИНЕР. А-а, вы говорили. тогда. Хороший город. Между прочим, был столицей Украины! Не тянет на родину?

МИССИС УОТСОН. Нет. Какая родина? Я ее не помню. Родители уехали, когда мне не было года.

ГОЛЬДИНЕР. В каком году?

МИССИС УОТСОН. В семьдесят девятом.

ГОЛЬДИНЕР. Да, в семьдесят девятом уже помаленьку выпускали.

МИССИС УОТСОН. Так они не собирались ехать! Там такая дурацкая история. Отцу кто-то привез отсюда книгу — даже не Оруэлл, и не Солженицын. Я забыла название — какая-то запрещенная книга! Кто-то ее увидел и — «стукнул». Отец так говорил. А отец был инженером на заводе — смешное такое детское название было у этого завода… Вроде «тяп-ляп»… «Тяж-маш», вот!

Гольдинер роняет из пальцев чашку.

МИССИС УОТСОН. Ничего, ничего, я уберу!

ГОЛЬДИНЕР. «Энерго… тяжмаш».

МИССИС УОТСОН. Exactly! Точно! Вы знаете этот завод?

ГОЛЬДИНЕР. Да. Там работал. один мой знакомый.

МИССИС УОТСОН. Ну вот. Отца вызвали в какой-то их советский офис… Он так странно это называл — Контора. «Вызвали в Контору». И потребовали сказать, откуда книга. Он, конечно, не сказал. И тогда был скандал. И какой-то мелкий партийный босс на этом заводе. — как это называлось? партийный глава?

ГОЛЬДИНЕР. Партийный организатор. Парт-орг.

МИССИС УОТСОН. Да. Парторг! Отец его показывал, этого человека.

ГОЛЬДИНЕР. На фотографии?

МИССИС УОТСОН. Нет, сам. Так смешно показывал: маленький, скрюченный от страха. Все боялся, что из-за отца эта Контора накажет его самого! Он был. — я опять забыла это смешное слово.

ГОЛЬДИНЕР. Парторг.

МИССИС УОТСОН. Да, — в том цехе, где работал отец. И этот человек требовал отца судить, написал какое-то ужасное письмо в газету, про диверсантство.

ГОЛЬДИНЕР. Диверсию. Идеологическую диверсию. Это так называлось…

МИССИС УОТСОН. Да, наверное. И вот после этого письма…

Грохот поезда заглушает ее часть ее рассказа. Наконец снова становится слышно.

Выгнали беременную… Отец еле устроился дворником — за это еще надо было кого-то благодарить… Такая странная у вас была страна! А потом его вызвали в эту Контору и велели уезжать. Он не хотел, он был очень proud… — гордый! Но уже появилась я.

ГОЛЬДИНЕР. Был. Вы сказали: был…

МИССИС УОТСОН. Отец умер три года назад.

Пауза.

ГОЛЬДИНЕР. Его бы все равно выгнали. Ничего нельзя было сделать. Это была такая система, вы даже не можете себе представить.

МИССИС УОТСОН. И слава богу, что не могу. (Пауза.) Знаете, я ведь почти благодарна этому негодяю! Как здесь говорят: every cloud has its silver lining. У каждой тучи есть серебряная подкладка.

ГОЛЬДИНЕР. Нет худа без добра.

МИССИС УОТСОН. Да, наверное… Представляете? — какой-то трусливый подлец в Харькове, тридцать лет назад. — и вот я американка! Кормлю белок в Сentral Park, живу в свободной стране! (Пауза.) Отец, конечно, сильно тосковал на этом «Диване». Там действительно — тоска. Потом мы переехали. Но они сюда так и не вросли. «Плавильный котел». Вот — не расплавились! А тут, знаете ли, очень чувствуют чужих… Rules… Правила! Тут надо жить — по правилам.

ГОЛЬДИНЕР. Я всегда жил по правилам.

МИССИС УОТСОН. Вы — тут. А мама у себя в Нью-Джерси до сих пор наряжает елку на Новый год! Перед соседями неловко.

ГОЛЬДИНЕР. А почему нельзя наряжать елку на Новый год?

МИССИС УОТСОН. Можно, но как-то странно… Есть Рождество…

Пауза.

Ну вот. Взяла — и все на вас вывалила. Тут это не принято. (Улыбается.) Rules! «How are you — гте!», «How are you — fine!»…

ГОЛЬДИНЕР. У меня в школе был дружочек — Лева Файн.

МИССИС УОТСОН. Файн — значит «отлично»!

ГОЛЬДИНЕР. Они не успели уехать из Харькова до немцев. Их выдали соседи. (Пауза.) Почему, чтобы выжить, надо стать негодяем?

МИССИС УОТСОН. А что, если бы соседи не выдали Леву Файна, их бы убили?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю. Не знаю! (Пауза.) Как ваша фамилия? Та. Вы говорили.

МИССИС УОТСОН. Ровински.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Джейн Ровински. Вот как, значит, получилось. А отец, по имени —?

МИССИС УОТСОН. Марк.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Какая странная штука жизнь, Евгения Марковна!

МИССИС УОТСОН. Ой! Евгения Марковна… Как будто и не я. Как замечательно!..

ГОЛЬДИНЕР. Я немножко устал… Я пойду еще полежу, ладно?

МИССИС УОТСОН. Все ОК?

ГОЛЬДИНЕР. Все хорошо. Вы — идите…

МИССИС УОТСОН. Хотите, я оставлю вам диск с этой певицей?

ГОЛЬДИНЕР. Да, да.

МИССИС УОТСОН. Вот он, на подоконнике. До субботы.

ГОЛЬДИНЕР. До субботы.

Миссис Уотсон уходит.

ГОЛЬДИНЕР (после паузы). Ничего нельзя было сделать. Все равно ничего нельзя было сделать…