3. Абсолютное и относительное в ценностях

Любое ценностное содержание, претендующее на абсолют­ный характер, будет вместе с тем и объективным¹, но обратное неверно. Так, го­товность жертвововать своей жизнью ради защиты своей Родины от вражеского нападения или ради спасения жизней других людей является ценностью объектив­ной и свидетельствует об исключительно высоком уровне развития нравственного сознания. Но эта ценность теряет свой абсолютный характер в мирных условиях, где как раз сохранение человеческих жизней и целенаправленное предотвраще­ние ситуаций, требующих человеческого самопожертвования, является абсолютно приоритетной в деятельности государства.

Для тоталитарных режимов как раз характерно, что даже в мирное время от людей все время требуют совершения подвигов, которые часто компенси­руют плохую организацию производства или жизни. Отсюда и соответствую­щая терминология недавних времен, отражающая «героический» характер, когда, например, ежегодный сбор урожая интерпретируется не иначе как «битва за урожай». Навязывание героизма в обычных условиях не меньшее зло, чем его отсутствие во времена, когда необходимы героические поступки. Поэтому банальная фраза советского периода о том, что в жизни всегда есть место подвигу, несла в себе обратный антинравственный заряд, оправдывая часто подвиг и жертвенность там и тогда, когда это вовсе не требовалось и когда это можно было совершить, не жертвуя жизнью человека.

Героизм как высочайшая объективная ценность хорош не сам по себе, а в том случае, если он осуществляется ради общезначимых человеческих ценностей. Если этого нет, то он может реализоваться в качестве абсолютной антиценности, например в виде фанатичного терроризма. Герой жертвует своей жизнью, сражаясь с вооруженным врагом и ради общего блага; террорист же жертвует чужими без­винными жизнями чаще всего во имя самых что ни на есть низменных эгоисти­ческих побуждений: денег, национального эгоизма или жажды прославиться. При этом героем движет любовь, а террористом – слепая ненависть.

Таким образом, если под абсолютным понимать то, что не знает никаких ис­ключений и действует всегда и везде одинаково, как, скажем, одинаково действует закон всемирного тяготения, то вряд ли такая абсолютность может быть свойством духовных ценностей. Так, традиционно абсолютными ценностями в сфере эти­ки считают библейские заповеди Моисеея: «не убий», «не укради» и т.д. Но они слишком формальны и абстрактны, чтобы претендовать на роль универсальных регулятивов поведения. Еще B.C.Соловьев в «Трех разговорах» и И.А.Ильин в работе «О противлении злу силою», критикуя этические воззрения Л.Н.Толстого, блестяще показали, насколько пагубными и аморальными могут быть буквальные следования библейским заповедям.

Самые наглядные примеры – нашествия врагов на твою Родину или нападе­ние грабителя на беззащитную женщину, когда механическое следование принципу

¹ С сохранением всех черт объективности, о которых речь шла выше. Как ни странно, но, например, Н.О. Лос­ский не различает ценностей объективных и абсолютных (Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 288).

624

«не убий» оборачивается гораздо большим злом. То же справедливо и относитель­но максимы «не укради». Советский разведчик во времена Великой Отечествен­ной войны, который похищал секретные сведения у врага, безусловно нарушал эту абстрактную моральную заповедь, но кто упрекнет его в безнравственном пове­дении? Христианское требование «возлюбить господа Бога своего» неприемлемо не только для атеиста или буддиста школы мадхьямиков, отрицающего вслед за своим учителем Нагарджуной и личного, и безличного Бога-творца, но оно может быть неприемлемым также и для христианина-протестанта, скажем, сторонника теологии «смерти Бога».

С другой стороны, христианский призыв «возлюбить ближнего своего боль­ше самого себя» и «любить врагов своих, но ненавидеть дела их» может быть абсолютно справедливым для атеиста-альтруиста¹, а для христианина, да еще за­нимающего высокий пост в церковной иерархии, напротив, – органически непри­емлемым, как для средневекового изувера-инквизитора вроде Торквемады.

Конечно, при желании можно попытаться найти такие универсальные, не знаю­щие исключений ценности, если не духовного, то хотя бы социального и виталь­ного планов. Например, социальный порядок и свобода всегда лучше социального хаоса и диктатуры. Но опять-таки очень скоро может выясниться, что под свобо­дой и порядком люди понимают подчас нечто прямо противоположное. Да и без социального беспорядка никакую диктатуру свергнуть невозможно в принципе; равно как и преодолеть безумство уличной толпы без мер принуждения. Социаль­ные парадоксы, связанные с гражданским миром и социальным согласием, также известны. Нигде вы не встретите большего социального согласия, чем в услови­ях самого жесткого тоталитаризма с отработанной системой промывки мозгов, а самой яростной скрытой вражды и взаимного эгоистического отчуждения – в условиях гражданского демократического мира. Недаром одно из классических определений демократии гласит, что это война всех против вся, переведенная в политическую парламентскую форму.

Вроде бы на статус универсальной социальной ценности может претендовать следующий лозунг, извлеченный нами из одной современной книжки: «благополу­чие всех на основе благополучия каждого». Но эта формулировка столь абстракт­на и безжизненна, что под ней опять-таки можно иметь в виду все что угодно. Кстати, все диктаторы в истории приходили к власти и насильственно удержи­вали ее под лозунгом «благополучия всех и каждого», а насилие над личностью оправдывали ее же собственным неразумием и неспособностью видеть свое благо в благе остальных жителей государства и в сильной государственной власти как таковой.

Вроде бы попроще дела обстоят с витальными ценностями, и можно было бы сказать, что абсолютными, не знающими исключений, являются качественная и вкусная пища, бытовой комфорт, материальная обеспеченность и, наконец, физи­ческое здоровье. В том, что эти ценности вполне объективны и вытекают из рацио­нальных материальных потребностей людей, сомневаться не приходится. Однако

¹ В качестве примера можно сослаться на деятельность первого коменданта Берлина генерала Н.Э. Берза­рина, самоотверженная организаторская работа которого буквально спасла от голодной смерти и болезней тысячи берлинцев, в том числе и тех, кто сражался против советских войск.

625

это еще не дает нам оснований делать заключение об их абсолютности. Совре­менная медицина подтвердила объективную ценность голодания, а материальный достаток и комфорт, как прекрасно подметили Э.Фромм¹ и К.Лоренц², зачастую ведут к изнеженности и к совершенно порочной потребительской ориентации. Что касается физического здоровья, то иногда как раз телесные болезни и хвори застав­ляют человека радикально пересмотреть свои ценности и прежнюю жизнь. Более того, в борьбе с хворями дух подчас достигает высочайших творческих вершин, и неизвестно, достиг бы он их без этих тягчайших жизненных испытаний. Здесь до­статочно вспомнить имена святого Серафима Саровского, Федора Достоевского, Николая Островского, Фредерика Шопена, Фридриха Ницше.

Все подобные примеры вроде бы заставляют констатировать: абсолютных ценностей вообще не существует, все они более или менее относительны, т.е. ограничены вполне определенными временными рамками, а также социальными, культурными или экзистенциальными пространственными границами. Попытки же сформулировать ценностные максимы для всех времен и народов в лучшем случае сводятся к совершенно абстрактным и безжизненным банальностям.

Однако такой вывод неминуемо ведет к ценностному релятивизму с его куль­том относительности, особенности и, в итоге, поверхностного субъективизма. Ре­лятивизм всегда является реакцией на ценностный догматизм, который, напротив, не желает знать никаких особенностей и исключений из аксиологических правил. Исток обеих порочных крайностей – в жестком противополагании абсолютного относительному в сфере ценностей. Это весьма похоже на жесткий разрыв цен­ностно объективного и ценностно субъективного, о чем речь шла выше.

На самом же деле абсолютные ценности, несомненно, существуют, но они потому и являются абсолютными, что не противостоят всему временному, теку­чему и особенному, т.е. относительному³, а могут быть творчески и свободно приложимы к этим относительным ситуациям развитой человеческой субъ­ективностью.

Иными словами, ценностные абсолюты всегда способны брать поправку на специфику жизненного контекста, к которому применяются, и, более того, лишь в таком творческом применении и проявляют свой потенциал вечных и неизмен­ных – абсолютных – ценностей. Таким образом, к атрибутам абсолютных цен­ностей можно отнести: 1) их регулятивный, а не нормирующий, характер, подраз­умевающий обязательное участие свободной человеческой воли; 2) их творческий характер, ориентирующий на своеобразное приложение и понимание в каждой конкретной жизненной ситуации.

Абсолютную ценность можно уподобить единому кристаллу со многими раз­ноцветными гранями, способному каждый раз повернуться нужной гранью при­менительно к своеобразию запроса.

Чем более духовно развитой является личность, тем более гармонично и многомерно она понимает и применяет к жизни абсолютные духовные цен-

¹ См. раздел «Что такое модус обладания» в книге Э. Фромма «Иметь или быть». М., 1990.

² См. фрагмент «Бег наперегонки с самим собой» в его книге «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества». С. 16–19.

³ Буквально «носимому» ветрами исторического времени в социальном или экзистенциальном про­странстве.

626

ности. И наоборот: порочную личность больше всего тянет к релятивистской, а заурядную – к догматической ценностным установкам.

Что же касается предметных формулировок подобных абсолютных ценност­ных максим, то некоторые из них, совпадающие с универсальными истинами че­ловеческого бытия, мы уже приводили.

В принципе человеческое сообщество сознательно, а чаще всего неосознан­но исповедует какие-то абсолютные ценностные регулятивы и человеческие каче­ства, инстинктивно отторгая то, что этим максимам противостоит и потому под­рывает устои совместного общежития. Так, в любом обществе ценятся мужество, добросердечие и искренность, а безусловно осуждаются трусость, завистливость и лживость. Везде предосудительными являются невежество и непрофессиона­лизм, а особым почетом окружаются мудрецы и компетентные в своем деле люди. Во все эпохи особым почитанием окружались неподкупные политики, и, наоборот, считалась позорной политическая продажность. В любом нормальном обществе оберегаются нормальные отношения между полами, без чего немыслимы ни пол­ноценная семья, ни психологически здоровое воспитание детей, ни гармоничные взаимоотношения поколений. Противоестественные половые отношения начали получать государственную санкцию лишь со второй половины XX века. Этот факт вместе с поощрением эвтаназии, операций по перемене пола, бесконтрольных вторжений в человеческий геном; санкционированием политического лоббирова­ния и оправданием откровенной покупки политических кресел¹ является не менее зримым знаком глубочайшего ценностного кризиса современной цивилизации, чем политический терроризм.

Когда витальный и социальный антиценностный «низ» начинает занимать ме­сто ценностного «верха», то паралелльно нападкам начинают подвергаться как раз абсолютные, а вовсе не относительные духовные максимы человеческого бытия. Тогда-то и начинается «варваризация культуры», по меткому замечанию Й.Хёй­зинги. «Под варваризацией, – поясняет это непривычное словосочетание гол­ландский культуролог, – можно понимать культурный процесс, в ходе которого достигнутое духовное содержание самой высокой пробы исподволь заглушается и вытесняется элементами низшего содержания... Бастионы технического совершен­ства, экономической и политической эффективности ни в коей мере не ограждают нашу культуру от сползания в варварство. Варварство тоже может пользоваться всеми этими средствами. Оснащенное с таким совершенством, варварство станет только сильнее и деспотичнее»². Эта констатация была сделана Й. Хёйзингой в се­редине 30-х годов XX века, но разве что-нибудь принципиально изменилось с тех пор? И разве со времен Ницше мы не наблюдаем регулярных и упорных попыток подвести под этот кризисный процесс давно и хорошо известную скептико-софис-тическую, сугубо релятивистскую, аксиологическую базу? И разве опять-таки не Сократ с Платоном – эти глашатаи абсолютных ценностных максим – становят­ся объектами самых кощунственных и агрессивных нападок?

¹ Подобными фактами переполнена современная периодическая печать.

² Хёйзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 350–351. Буквально ту же мысль о полном согласии духовной варваризации с прогрессирующим техническим развитием чуть позднее разовьет Э. Кассирер в своей последней работе «Миф государства».

627

Тем не менее есть основания питать исторический оптимизм. Тенденция к «выворачиванию ценностного мира наизнанку» активизирует защитников цен­ностных абсолютов духовной природы, ибо чем выше статус ценностной макси­мы, тем меньше она Подвержена (при гибком ее понимании) ветрам истори­ческих перемен, а чем ожесточеннее на нее нападают – тем ярче она светит.

В самом деле, разве не подтверждается сегодня абсолютная ценность физиче­ского, нравственного и интеллектуального совершенствования личности, которая тем самым увеличивает и общий удельный вес добра в этом мире? При этом ясно, что такие восходящие пути всегда глубоко своеобразны и личностны¹. Разве не яв­ляется во всех отношениях универсально значимым процесс добровольного соци­ального единения людей, объединенных желанием сохранить чистой природу и вы­сокой культуру ради обеспечения максимально благоприятных условий как раз для свободного совершенствования личности? И разве не высочайшая ценность – го­товность личности бескорыстно и жертвенно служить такому общему благу, где как раз и можно быстрее всего взойти вверх по ступеням личного совершенствования? Наконец, разве не будет абсолютной духовной максимой требование уважать чужие системы ценностей, которые не попирают и не оскверняют твои собственные?

Здесь мы выходим на проблему соотношения общечеловеческих и нацио­нальных ценностей.