13 А точнее было бы сказать — онтологического. 166

ности» у Криза, взятой именно так, как ее сформулировал сам Кистяковский, Вебер подходит там, где касается уже другого, т. е. третьего, пункта его разногласий с российским коллегой. Речь идет о том, что поскольку при «каузальном» рассмотрении имеют­ся в виду вышеупомянутые «ряды» изменения, которому свойст­вен «индивидуальный», «качественно» определенный характер, постольку причинную связь, выявляемую при этом, «не следовало бы (и не должно) отягощать ненужными и сомнительными мета­физическими предпосылками» [там же, 270]. Пообещав вернуться к специальному рассмотрению этого вопроса впоследствии, автор «Критических штудий» счел, тем не менее, целесообразным уже здесь пояснить, что он подразумевал под разгрузкой анализа причинной связи, осуществляемого с помощью понятия «возмож­ности», от бремени упомянутых «метафизических предпосылок».

«...Возможность, — разъясняет Вебер смысл этого своего пре­достережения, — это "формующая" категория, иначе говоря, она вы­ступает в своеобразной функции, сообразно которой она определяет отбор каузальных звеньев, подлежащих включению в историческое изображение. Исторически же сформированный материал, напро­тив, не содержит, по крайней мере, в идеале, никаких "возмож­ностей": хотя субъективно историческое изображение лишь очень редко прибегает к суждениям необходимости, однако объективно оно, несомненно, всегда стоит под знаком предпосылки, согласно которой "причины", каким "вменяется" результат, —само собой ра­зумеется: взятый в связи с той бесконечностью условий, каковые, будучи "не интересными" в научном отношении, в итоговом изо­бражении воспроизводятся лишь суммарно, — должны иметь значе­ние простого "достаточного основания" его наступления» [там же].

Опираясь на подобное различение «статуса» категорий «возможности» и «необходимости», отнесенных: первая — к про­цессу «формирования» некоторого исторического результата, вто­рая — к самому этому «сформировавшемуся» результату, — Вебер выдвигает четвертое «контрвозражение» Кистяковскому. «Поэто-| му применение упомянутой категории, — утверждает он, имея в виду формующую категорию "возможности", — ни в малейшей степени не предполагает представление, давно преодоленное кау­зальной теорией, как будто бы какие-то звенья реальной каузаль­ной связи, вплоть до их включения в причинную цепь, пребывали в некоторого рода "витающе-неопределенном" состоянии» [там же]. В данном случае имеется в виду возражение Кистяковского, на­правленное против «антропоморфизма» в толковании причинно­сти, связанного, по его утверждению, прежде всего и главным образом именно с попытками создателя «теории объективной воз­можности» включить эту «возможность» в каузально-необходи-

167

мый ряд. В этом — в отличие от того, как попытался представить «антропоморфизм» Вебер, — суть толкования этой теоретической аберрации Криза у Кистяковского. Отсюда и тот вывод автора статьи о «русской социологической школе», против которого вы­двинул Вебер свое вышеприведенное «контрвозражение».

«...Перерыв в непрерывной цепи причинно, т.е. необходимо, связанных явлений, — резюмирует Кистяковский первую часть14 своей критики Криза, посвященную его основной "гносеологиче­ской ошибке", — допустим только с точки зрения антропомор­фического понимания причины и причинной связи, при котором каждая отдельная причина как бы начинает собою ряд15, а следо­вательно, она сама по себе ни необходима, ни возможна, а стано­вится тем и другим, смотря по обстоятельствам» [4, 381]. За­ключая это свое резюме, Кистяковский тут же возвращается к своей излюбленной мысли о том, что «перерыв» этот осуществля­ется именно в связи с допущением в рамках «каузального рас­смотрения» «сложной причины»: «Представление о сложной при­чине и является одним из типичных случаев антропоморфического понимания причинной связи» [там же]. При переиздании статьи эта мысль сформулирована более развернуто и резко: «Из всего этого ясно, что представление о сложной причине и связанное с ним логически противоречивое понятие "возможной причинной связи" является одним из типичных случаев антропоморфического понимания причинной связи» [7, 107].

Этого сопоставления возражения Кистяковского Кризу с «контр­возражением» Вебера достаточно, чтобы убедиться в том, что по­следнее не затрагивает здесь сути дела. Ведь ссылка автора «Шту­дий» на то, что такого рода «антропоморфизм» в понимании при­чинности «давно преодолен каузальной теорией», не только не сни­мает возражения против точки зрения, ведущей к нему (или даже основанной на нем), но лишь усиливает его. Что же касается вебе-ровского утверждения, согласно которому Кризово применение ка­тегории «возможности», включаемой в причинно-необходимый ряд на том основании, что это уже не «субъективная», а «объективная» возможность, «ни в малейшей степени» не связано именно с таким анахроническим представлением о причинности, о каком говорил Кистяковский, то оно все еще звучит здесь простым заверением. Его все еще предстояло доказать, несмотря на предшествовавшее этому утверждению веберовское «разведение» исторической реаль­ности на становящуюся («формирующуюся»), допускающую такие

14 Вторая часть этой критики была посвящена «формально-логической ошибке» Криза [4, 382].

15 С целью акцентировать свою мысль в этом пункте, Кистяковский при пере­издании статьи ставит здесь точку, а затем идут слова «Таким образом».

168

«формирующие» категории, как «возможность», и ставшую («сфор­мированную»), которая не допускает никакого иного рассмотрения, кроме того, чту осуществляется под знаком «необходимости». Точно так же, как предстояло доказать, что само это различение не обре­менено «метафизическими предпосылками», которые не понять иначе, чем с помощью того анализа, который Кистяковский назы­вал «гносеологическим».

Контраргументация Вебера, развернутая в ответ на возраже­ния Кистяковского Кризу, могла бы прозвучать убедительно лишь в одном-единственном случае. В случае, если бы с самого начала была принята всерьез именно та постановка вопроса об антропо­морфизме в понимании причинной связи, какую предложил Кистя­ковский. А именно в связи с толкованием антропоморфизма не в смысле представления о каузальной связи как о «воздействии» — понимание, какое «с ходу» Вебер приписал своему российскому коллеге (на чем и построил свою контраргументацию в данном пункте), — но в ином, гораздо более глубоком и принципиальном. Имеется в виду такое понимание причинно-следственной связи, при котором она предстает не как непрерывная, в чем и выражается ее необходимость, а как «прерывистая», или, во всяком случае, доступная такому ее «прерыванию» — в каждой точке, где в необ­ходимую связь причин и следствий вторгается человек со своей калькуляцией и отбором «возможностей». Индивид, «формующий» то или другое звено причинно-следственной цепи, каждый раз как бы начинает новый ряд причин и следствий — ряд, в начале кото­рого лежит уже не «необходимость», а «возможность», целое по­ле таких «возможностей», одна из которых становится «действи­тельностью» при его, этого индивида, активном участии.

Но тогда нужно было бы делать выбор — причем выбор уже не методологического, а скорее «гносеологического» порядка (в том «миросозерцательном» смысле, какой придавал этому слову Кистя­ковский). И есть известные основания предположить, что и Вебер, несмотря на все его предостережения против «метафизики», все-та­ки был вынужден делать этот «метафизический» выбор. Или, во вся­ком случае, сделал некоторое неотрефлектированное (по крайней мере, в пределах «Критических штудий») движение в сторону того, что можно было бы назвать если и не «антропоморфическим», то, по меньшей мере, «неклассическим» пониманием причинности — в противоположность «классическому» ее толкованию у Кистяковско­го. Хотя (и это тоже нельзя сбрасывать со счетов), сделав это «дви­жение», Вебер тут же как бы спохватился, остановившись в нере­шительности между допущением «возможной причинной связи» на­ряду с «необходимой причинной связью» и признанием недопус­тимости этой операции.

169

Т"4?

Это колебание автора «Штудий» фиксируется с большей от­четливостью на фоне сопоставления веберовского хода мысли в только что рассмотренном нами примечании, где были артикули­рованы основные моменты расхождения Вебера с Кистяковским, с тем веберовским рассуждением, касающимся Э. Майера, которым начиналась вторая, специально выделенная, часть «Критических штудий» («Объективная возможность и адекватное вменение16 в каузальном историческом рассмотрении»).

4. М.Вебер, Б.Кистяковский и Э.Майер

В обоих только что названных случаях фигурирует категория «возможности», причем как в одном, так и в другом — при раз­личении «становления» и «ставшего» в истории и исторической науке. В одном случае ею воспользовался Э. Майер, подвергну­тый критике со стороны Вебера, в другом — сам Вебер, отстаи­вавший в полемике с Кистяковским правомерность этой категории в каузальном исследовании. Но в обоих случаях — с одной и той же целью: акцентировать специфику предмета исторической нау­ки. Критически осмысляя тезис Э. Майера, согласно которому ис­тория рассматривает события с точки зрения «становления», а по­тому ее объект не подчинен «необходимости», каковой подчинено «ставшее», Вебер начинает с того, что ограничивает его значи­мость. «Правильной» он считает заключенную в нем мысль о том, что позиция историка совпадает здесь с позицией «волящего исто­рического человека, который вообще не стал бы действовать, если бы не представлял себе "возможности" своего действия» [6, 267]. Акцентирование этого обстоятельства, согласно специальному примечанию Вебера, которое мы уже обсудили ранее, и отличает веберовское понимание «возможности» от того, какое имел в виду Кистяковский, когда критиковал применение этой категории рус­скими «субъективными социологами», с одной стороны, и Кри­зом — с другой.

Что же касается второго из сопоставляемых нами примечаний, то здесь майеровское различение «становления» и «ставшего» с соответствующим размежеванием сферы «возможного» и «необхо­димого» уже специально используется Вебером в контексте полеми­ки с Кистяковским. Теперь уже простое разграничение аспектов рассмотрения категории «возможности» перерастает в критику им ее содержательного толкования у Кистяковского. Обнаруживается

16 Немецкое «Verursachung» означает вменение, причинение или — более абст­рактно — причинная связь. Мы пользуемся при переводе словом «вменение», в котором сохраняется терминологически определенный смысл, какой это слово впервые получило в правовых науках (в особенности — криминалистике), откуда этот термин был заимствован историками, социологами и обществоведами. 170

явная недостаточность простого «разведения» различных аспектов понятия «возможности», с какими имеют дело в одном случае Кистяковский, а в другом — сам Вебер. Ибо отправляясь от пункта, который оказался общим не только для Майера и Кистяковского, но, как обнаружилось, так же и для них обоих с Вебером, — от констатации того очевидного факта, что исторически «ставший» материал не заключает в себе никаких «возможностей», —Вебер и Кистяковский двинулись в существенно различных направлениях.

Кистяковский вообще отказывал категории «возможного», взятой не только так, как она применялась русскими субъектив­ными социологами, но и так, как ее толковал Криз, в примени­мости в социально-научном исследовании. И даже в том случае, если это понятие толкуется и применяется в научно точном смыс­ле слова, оно, по Кистяковскому, сохраняет свою правомерность лишь в такой «промежуточной» — не естественной и не общест­венной — науке, какой он считал статистику. Вебер же по-прежне­му пытался забронировать за этой категорией место в социально-научном исследовании. Хотя отводил ей место совсем не там, где наука практически оперирует при помощи выработанных ею по­нятий с реальностью17, но только там, где она занимается выра­боткой — «образованием» — вспомогательных средств такого опе­рирования. Категория «возможности», в частности, и оказывалась у него таким вспомогательным средством — инструментом вычле­нения «каузальных звеньев» исторического события, которые — в отличие от всего лишь «возможных», гипотетически измышлен­ных — должны были войти в научно достоверную картину истори­чески свершившегося, т. е. каузально необходимого.

Но если бы все дело заключалось только в этом, то Кистяков­ский вряд ли стал бы возражать Веберу и, по-видимому, при пе­реиздании своей статьи скорректировал бы свою критику Кризова «антропоморфизма», чтобы она не затрагивала веберовского при­менения категории «возможности» в ее чисто вспомогательной методологической функции, лишенной какого бы то ни было «гно­сеологического» (у Вебера — «метафизического») содержания. Од­нако он не сделал этого, точно так же, как и Вебер, прочитав тео­ретико-методологическую статью своего российского коллеги, не отказался от идеи «антикритики», направленной против него в защиту Криза. Очевидно, корень расхождения между Кистяков­ским и Вебером все-таки уходил глубже, чем это можно предста­вить, судя по только что рассмотренному веберовскому при­мечанию. Оно явно намекало на более глубокий «подтекст» их разногласий. Его-то мы и обнаруживаем, когда переходим от вебе-

17 А она, по Веберу, присуща «только конкретному, индивидуальному» [6, 230].

171

ровской аргументации, лишь пунктирно намеченной в примечании, к ее последующему (а отчасти и предыдущему) развитию в ос­новном тексте «Критических штудий».

Сразу же после того места в этом тексте, которое было от­мечено развернутым полемически заряженным примечанием Ве-бера, возникает — со ссылкой на криминалистов, которым первым пришлось заняться вопросом о «вменении» тому или иному чело­веку результата его действий18, — тема «антропоцентрической» ориентации «практических социальных отношений людей друг к другу» вообще и «чисто каузального» характера и значения «человеческих действий» в частности [6, 270]. Однако начав свое рассуждение с пункта о «вменении» тому или иному историче­скому персонажу вполне конкретных результатов его действий, в котором «логическая структура» проблемы каузальности оказыва­ется одинаковой как у криминалиста, так и у историка, Вебер за­дается вопросом, который, как мы убедились, разводит его не только с криминалистами и криминологами, но и с такими исто­риками, как тот же Э. Майер (да и не только он). Это — вопрос не о конкретном результате определенного действия (или сово­купности определенных действий) вполне конкретного индивида (или группы людей), а о более отдаленных последствиях исто­рического события, каким стал этот результат, сперва — в глазах его непосредственных участников и свидетелей, затем — в глазах все более отдаленных от него потомков.

Так, рассуждая о чисто инструментально-«методическом» при­менении понятия возможности — в качестве одного из вспомога­тельных приемов абстрагирования: мысленного отвлечения одно­го из «элементов» «составной» причины, дабы выявить меру его «каузальной значимости», — Вебер приводит пример, который яв­но не умещается в узких рамках этой вполне конкретно постав­ленной проблемы. Это «пример из собственной практики Эдуарда Майера», который разъяснил «всемирно-историческую "значи-

18 Кстати, на криминалистов ссылается и Кистяковский, причем как раз в том разделе статьи, который стал предметом тщательного вебсровского разбора. Хотя интересует здесь российского автора диаметрально противоположный полюс об­суждаемой проблемы. «Интересно, — пишет Кистяковский, полемизируя с "субъ­ективными социологами", — что среди криминалистов при решении того же во­проса о свободе и необходимости (в человеческих действиях. —Ю.Д.) для вы­яснения специальных уголовно-правовых проблем возникло совершенно тождест­венное направление мышления. Так как поведение человека причинно обусловле­но и поэтому необходимо, то казалось, что для ответственности за известные по­ступки вообще, и уголовной в особенности, нет места. Ввиду этого некоторые ученые предложили признать теоретическим основанием ответственности возмож­ность поступить так или иначе. Подобно русским социологам, они настаивают на эмпирическом характере этого понятия, не сознавая его метафизических основ» [4, 385].

172

мость" (Tragweite) персидских войн для европейского культурно­го развития с такой пластичностью и ясностью как никто другой» [там же, 273]. В сущности, препарирует Вебер майеровский при­мер, речь шла о «двух "возможностях", "решение" относительно которых выпало на долю "битвы" при Марафоне. Одна из них заключалась в распространении "теократически религиозной куль­туры" (начала которой были представлены "мистериями и ораку­лами") "под эгидой персидского протектората"» [там же, 273-274]. Другая — «в победе посюсторонне ориентированного» свободного духовного мира эллинов, который «подарил нам культурные цен­ности, которые питают нас до сих пор» [там же, 274].

Но ведь здесь Вебер едва ли не совершает ту же самую ошиб­ку, за какую сам критиковал Э. Майера: смешение двух принци­пиально различных смыслов, вкладываемых в понятие «значение» («значимость»),— чисто каузального и ценностного. Не случайно он тут же добавляет: «И то, что за "решение" между теми "воз­можностями" принесла эта битва, или, во всяком случае, весьма существенно на него повлияла, и есть очевидно просто единствен­ное основание того, почему она вообще привлекает к себе наш ис­торический интерес — интерес тех, кто не является афинянами. Без сравнительной оценки упомянутых "возможностей" и незаме­нимых культурных ценностей, которые, с точки зрения нашего ретроспективного рассмотрения, "зависели" от того решения, бы­ло бы невозможно констатировать "значение" этой битвы...» [там же]. Однако вместе с подобным «расширением» содержания по­нятия «значение» расширялось и содержание понятия «возмож­ность», приобретая вместе с чисто методическим содержанием и некие обертоны «метафизического» смысла, заимствуемого из об­ласти философии истории. А это и был тот самый «обертон», из-за которого Кистяковский отказывал понятию возможности в его притязаниях на особую (и, как видим, совсем не подчиненную) роль в каузально-научном исследовании.

Но кроме того при этом происходит также аберрация иного — уже чисто логического — типа. Одно дело — когда понятие «воз­можности» используется для оценки «каузального значения» того или иного «элемента» «составной» причины с точки зрения ре­зультата, к которому она привела. И совсем другое — применение этого понятия при оценке самого этого результата. В одном случае перед нами состоявшийся, эмпирически фиксируемый результат, отправляясь от которого мы можем достаточно четко определить границы применимости понятия возможности, помогающего абст­рагировать тот или иной «каузальный элемент», «участвующий» в возникновении этого результата. В другом случае на том же месте оказывается гипотетическая, мысленно конструируемая возмож-

173

ноешь — возможность этого результата быть иным, отправляясь от которого мы его и оцениваем. В одном случае результат имеет приоритет перед «возможностью», определение которой обуслов­лено его эмпирическими границами. В другом приоритет получает «возможность», которая — как раз по причине ее «эмансипиро-ванности» от эмпирически обусловленного результата — может определяться лишь вне- или сверхэмпирически: ну, скажем, тем же социологически-«ценностным» образом. Когда же оба эти под­хода оказываются слитыми воедино, понятие «возможности» вы­ходит из-под научного контроля и приобретает свою собственную логику, отличную от той, какой хотел бы подчинить его исследо­ватель. Пытаясь уяснить эту «имманентную» логику категории «возможности», Кистяковский в своей статье и вынужден был совершить «метафизический» грех, попытавшись выяснить ее соб­ственно философские источники.

Категория «возможности», к которой продолжает апеллиро­вать Вебер, и в самом деле начинала порой играть у него роль, все дальше выводящую ее за те границы, которые он положил ей в полемике с Кистяковским. Ибо временами это понятие фигури­ровало у автора «Критических штудий» совсем не только как вспомогательное средство для более четкой идентификации кон­кретной причины того или иного — но опять-таки вполне конкрет­ного результата. Особенно в тех пунктах веберовского рассуж­дения, где ставится вопрос о том, куда могла бы повернуть вся последующая история (скажем, европейская история после Ма­рафонской битвы), если бы результат тех или иных человеческих действий оказался иным в «решающий» исторический момент. Здесь «возможность» начинала вдруг фигурировать как раз в той ее роли, какая представлялась весьма сомнительной Кистяковско-му еще тогда, когда он полемизировал с субъективной народ­нической социологией. А именно в роли некоторого «бесконеч­ного толчка», который должен был привести в действие «меха­низм» всего последующего «процесса». Отсюда, кстати, и особая настороженность Кистяковского в отношении к тем пунктам ис­толкования причинности у Криза, в которых возникало впечат­ление, будто он допускает разрыв каузальной связи, вставляя на место изъятого из нее необходимого звена причинной цепи всего лишь возможное, пусть даже «объективно возможное».

Как видим, опасения Кистяковского, которые попытался раз­веять Вебер в своем примечании, оказались совсем не напрасными и не надуманными. Их обоснованность подтвердил сам автор «Штудий», применив категорию «возможности» не только в це­лях более точной идентификации того или иного звена причинной цени, но и в целях содержательного истолкования как этого, так

174

и последующих звеньев, связывающих событие далекого прошло­го с нашей современностью. А точнее — нашей современности с прошлым, превращая таким образом в критерий содержательной оценки этого прошлого то, что было для него непроницаемым Бу­дущим, абстрактнейшей из заключенных в нем (если вообще в нем заключенной) «возможностей».

И вот — логическая структура этой операции, как ее пред­ставляет сам Вебер: «Событие, мысленно "объективированное" на основании детерминистических аксиом (слова, звучащие здесь, кроме всего прочего, и как прямое продолжение полемики с Кис­тяковским. — Ю. Д.), именно не "знает" о них («возможно­стях». — Ю.Д.), так как оно вообще ничего не "знает", — "ис­тория" же знает о них всегда, —если предполагается, что она хочет быть исторической наукой» [там же, 275]. «Но что же име­ется в виду, когда мы говорим о различных возможностях, "решать" относительно которых должны были упомянутые нами сражения? Во всяком случае прежде всего это означает созда­ние — мы говорим это совершенно спокойно — фантастических образов, построяемых путем отвлечения от одной или многих со­ставных частей "действительности", фактически наличествовавших в реальности, и посредством мысленного конструирования хода событий, измененного в отношении одного или нескольких своих условий. Уже первый шаг к историческому суждению есть, стало быть, — здесь на этом делается акцент, — процесс абстракции, который протекает через анализ и мысленное изолирование со­ставных частей непосредственно данного, — рассматриваемого именно как комплекс возможных причинных отношений, — и должен вылиться в синтез "действительных" причинных зависи­мостей. Тем самым уже этот первый шаг превращает данную дей­ствительность в мысленный образ, — с тем чтобы сделать ее исто­рическим "фактом": именно в факте находится, говоря словами Гёте, "теория"» [там же].

Условием превращения истории в науку здесь — в противопо­ложность тому, что думали (и все еще продолжают думать) пред­ставители классического детерминизма, — оказывается, таким об­разом, сведение необходимого причинного отношения к «возмож­ному». К тому «возможному причинному отношению», сама де­финиция которого заключает в себе, согласно Кистяковскому, очевидное логическое противоречие. А из этого «возможного», в которое исторически достигнутый результат, уже удостоверивший свою необходимость, превращается путем «мысленного конструи­рования» воображаемых альтернатив, «синтезируется» необходи­мость, так сказать, второго порядка — уже опосредованная фан­тастической картиной неосуществленных «возможностей». В

175

конце концов дело идет к тому, что Вебер отдает предпочтение категории «возможного» не только в смысле «методическом» — в качестве вспомогательного средства для образования других поня­тий, но и «гносеологическом», т.е. в качестве понятия, отнесенно­го к самой реальности.

5. Российский поворот к метафизике и веберовское воздержание от нее

Более отчетливо эта тенденция прорисовывается в веберовском толковании «объективной возможности» — в особенности если со­поставить его с толкованием Кистяковского, к которому оно стоит, как мы убедились, в сугубо полемическом отношении. «...Он, — пишет автор статьи о "русской социологической школе", имея в ви­ду Криза, —был совершенно не прав, когда при анализе и опре­делении объективно возможного вообще принимал во внимание... соображение о причинной зависимости осуществления объективно возможного от некоторых обстоятельств19. В теореме, определяю­щей вероятность объективно возможных случаев, условия или об­стоятельства, от которых зависит это осуществление, не являются неизвестным, которое надо найти, а, напротив, совершенно отсут­ствуют. Даже более, именно благодаря тому, что эти условия или обстоятельства не являются объектом исследования, а остаются вне процесса исследования, само исследование направляется на определение того, что объективно возможно, так как в противном случае исследование давало бы в результате определение того, что совершается необходимо» [4, 381-382].

А вот что о том же самом написано в веберовских «Штудиях»: «Категория "возможности" находит, следовательно, применение в ее негативной форме, в том, стало быть, смысле, что она есть выражение нашего незнания или неполного знания в противо­положность ассерторическому или аподиктическому суждению, но, как раз наоборот, ее применение означает здесь отнесение

19 Здесь усматривал Кистяковский вторую главную ошибку Криза — ошибку уже не * гносеологическую», а «формально-логическую». С ее анализом связана вторая часть критики Кистяковским «теории объективной возможности». «...Если, — подчеркивает он, — в теоретическом построении Криза для объяс­нения и характеристики значения понятия объективно возможного гносеологи­ческая ошибка заключается в неправильном антропоморфическом представлении причинной связи, то формально-логическая ошибка его заключается в том, что он положил в основание объяснения и характеристики объективно возможного и та­кие данные, которые не играют никакой роли при исследовании объективно воз­можного» [4, 382]. Это утверждение Кистяковского должно было вызвать тем большее неприятие Вебера, что именно их, эти «данные», он как раз и пытался исследовать, апеллируя при этом к Кризову понятию «объективно возможного».

176

"правила свершающегося" к "положительному знанию", к наше­му, как принято говорить, "помологическому" знанию» [6, 276]. Не возражая против сказанного Вебером по существу, Кистяковский, тем не менее, задал бы здесь один-единственный вопрос: а при чем тут «теория объективной возможности», в особенности если взять ее без Кризовых «излишеств», без привлечения к рассмот­рению того, что не относится к делу? Однако то, каким образом автор «Штудий» все-таки сопрягает сказанное им в данной связи именно с «теорией объективной возможности», должно было бы вызвать у Кистяковского впечатление, что и сама «объективная возможность», которая имеется при этом в виду, несколько иная.

В самом деле, что делает, согласно Веберу, «объективной» в глазах историка ту или иную «возможность», устанавливаемую им в прошлом? Читаем в веберовских «Штудиях»: «...Если Эду­ард Майер выносит суждение, что теократически-религиозное раз­витие в Элладе ко времени битвы при Марафоне было якобы "возможным" или при определенных эвентуальностях (Eventuali-taten) "вероятным", то это равнозначно... утверждению: для того объективно наличествовали определенные составные части ис­торически данного, а это значит: может быть установлено объек­тивно значимым образом, какие из них, — если мы отмыслим вообще или мысленно представим окончившейся иначе битву при Марафоне (и, естественно, еще значительную часть других со­ставных частей фактического хода событий), — положительно "способствовали" бы... сообразно всеобщим правилам опы­та, тому, чтобы осуществилось именно такое развитие» [там же].

Обратим внимание: во-первых, речь идет уже не об отноше­нии «возможного» отсутствия той или иной «части» исторически состоявшегося события к его эмпирически данному результату, а об отношении «возможности» совсем иного результата к — опять-таки — «возможности» совсем иного протекания всего последую­щего хода событий, «объективность» которой еще предстояло удостоверить. В одном случае решающее слово принадлежит не­обходимости уже состоявшегося результата, в другом — «прави­лам опыта», абстрагированным от его эмпирически данного со­держания и отнесенным к содержанию всего лишь гипотетиче­скому, мысленно сконструированному и всего лишь «возможно­му». Причем мерилом этой «возможности», т.е. определителем ее объективности, должны быть все те же «правила опыта». Иначе говоря, мы явно оказываемся в области, где последнее слово при­надлежит «возможности». А потому, во-вторых, мы имеем здесь дело с «возможностью», «объективность» которой удостоверяется не так, как того требует теория вероятности, определяющая объ­ективную меру «возможного», отправляясь не от его «условий»,

177

как это делает Вебер [ср. 6, 277], но от его безусловной (абстра­гирующейся от них) повторяемости. Иначе говоря, это и не «объективная возможность» в том смысле, какой придавал этому понятию сам Криз, когда применил для его научно строгого опре­деления математические методы.

Веберовская полемика с Кистяковским наталкивает на мысль о существовании у автора «Штудий» двух толкований «теории объективной возможности», с помощью которой он хотел бы пре­одолеть тот методологический кризис, в каком, по его убеждению, оказались науки о культуре. Одно толкование дается, так сказать, «от первого лица» — от лица самого Вебера (в частности, и в том случае, когда он вступает в прямую полемику с Кистяковским). Другое же предполагается более или менее косвенно — когда он развивает свое понимание методологического смысла категории «объективной возможности», приводя примеры, сознательно взя­тые у историка Эдуарда Майера. Во втором случае он тем больше отклоняется от первого своего толкования этой теории, чем боль­ше принимает «правила игры», задаваемые этими примерами, ко­торые оказываются, подчас, более широкими, чем те чисто «мето­дические», какими он хотел бы себя ограничить. Во втором случае это оказывалась, временами, не совсем та (если не ска­зать — совсем не та) «возможность», апеллируя к которой Вебер хотел бы точнее идентифицировать ближайший результат значи­мого действия того или иного персонажа. Это была уже «возмож­ность», апеллируя к которой автор «Штудий», используя приме­ры Э. Майера, пытался выстроить логически артикулированную схему прогноза вероятного поворота событий в том случае, если бы вообще не было ни подобного действия, ни соответствующего ему результата.

Иначе говоря, в одном случае опорой исследования «возмож­ного» является эмпирически данный, состоявшийся и удостове­ривший свою каузальную необходимость результат, с которым всегда можно соотнести гипотетически устраняемые звенья про­цесса, к нему приведшего. В другом же гипотезу «возможного» процесса приходится строить без этой опоры, опираясь лишь на другую гипотезу — гипотезу того, что могло бы оказаться на мес­те этого результата в случае его мысленного устранения. Здесь уже гарантом «объективности» исследуемой «возможности» оказы­вается не эмпирически данный результат, а другая «возможность». В данном случае это «возможность» «теократически-религиозного развития Эллады», которая, как утверждает Вебер, ссылаясь на предположение Э. Майера, существовала для нее ко времени Ма­рафонской битвы. Опираясь на нее, автор «Штудий» выдвигает гипотезу еще одной «возможности» — «возможности» будущего

178

развития Эллады в случае, если бы в битве при Марафоне одер­жали победу не греки, а персы.

Тут уже не «возможность» применяется для более точной иден­тификации причинно-следственной цепи, заключительным звеном которой стал уже известный результат, а наоборот: этот результат используется как средство, обеспечивающее переход от одной гипо­тетической «возможности» к другой, как инструмент конструиро­вания новых и новых «возможностей», как опрокидываемых в прошлое, так и проецируемых в будущее. И первое, что в таком слу­чае предполагается, — это превращение фактически осуществившего­ся результата в гипотетический — «возможный». А «если бы мы "мы­слили" "результат, утвержденный (нами же. — Ю.Д.)", как "объек­тивно возможный"», то «мы могли бы признать в качестве "доста­точных причин" и факты», предполагаемые нами «при условиях, мыслимых (нами. — Ю. Д.) измененными определенным образом» ъ соответствии с этим «мыслимым результатом» [там же, 277].

Гарантом же «объективности» всех этих «возможностей» ста­новится уже не эмпирическая реальность, с которой понятие «воз­можности» нельзя соотносить тем более, что она отнесена здесь к будущему, как теперь бы сказали, «прогнозируемому», течению событий. Единственное, что может теперь гарантировать эту «объ­ективность», — сам способ образования понятия «объективной воз­можности». От чего, разумеется, должен измениться и «статус» этой объективности. Он гарантируется уже не столько «онтологиче­ским» знанием фактов о ситуации, имевшей место в прошлом, по­лученных из исторических источников, сколько «помологическим знанием», причем — вполне определенного рода. Ибо речь идет о знании «определенных известных правил», извлеченных из наше­го обиходного опыта, — скажем, касающихся того «способа, каким люди имеют обыкновение реагировать на данные ситуации» [там же, 276-277]. Ведь в чем более отдаленное будущее мы заглядыва­ем, прогнозируя возможные последствия некоторого прошлого со­бытия (да к тому же еще гипотетически измененного и получив­шего форму всего лишь «возможного»), тем дальше мы удаляем­ся от исходных фактов, относящихся к «онтологическому знанию», и, стало быть, тем большую роль будет играть в нашем прогнозе знание «помологическое», опирающееся на житейский опыт, од­нако стремительно удаляющееся от знания «онтологического».

Очевидно, сознание известной уязвимости такой попытки укоренить категорию «объективно возможного» на почве социаль­но-научного знания, заменив «теоретико-вероятностный метод» удостоверения его «объективности» логико-методологическим, по­будило Вебера задаться тем же самым вопросом, который со­ставлял основное —гносеологическое — содержание упрека Кистя-

179

ковского автору •«теории объективной возможности». (С тем, правда, отличием, что вопрос его не был конкретизирован приме­нительно к исторической науке, а тем более — к веберовским раз­мышлениям о ней.) «Не напрашивается ли возражение, что вве­дение "возможностей" в "каузальное рассмотрение" означает отказ от каузального познания вообще, что — несмотря на все то, что было сказано об "объективной" обоснованности суждения о воз-. можности, — все-таки фактически, так как установление "возмож­ного" хода (событий) всегда должно передоверяться фантазии, признание значения этой категории равнозначно признанию имен­но того, что оставлены открытыми ворота и двери субъективному произволу в "историографии" и что она именно потому и не явля­ется наукой?» [там же, 282].

Во избежание опасности того, что мы могли бы назвать теперь «онтологизацией» категории «объективно возможного»20, Вебер стремится придать вопросу о возможности развития событий в будущем, более или менее отдаленном от гипотетически изменен­ного результата, чисто негативную формулировку. Он решитель­но ограничивается вопросом о «каузальном значении» несущест­вования (отсутствия) определенного исторического факта, а пото­му формулирует его так: «...Можно ли было бы при исключении такого исторического факта из комплекса факторов, втянутых в рассмотрение в качестве соопределяющих, или при его видоизме­нении в определенном смысле, предположить, что в пунктах, решающих для нашего интереса, течение событий приняло бы, соответственно общим правилам опыта, как-то иначе оформленное направление» [там же, 283].

Впрочем, с точки зрения того «поворота к метафизике», кото­рый как раз в это время намечался в России, веберовский вариант «воздержания» от метафизики, предложенный в данном случае, вряд ли был принят в качестве такового. Ведь, по сути дела, речь здесь шла, говоря словами Шестова, о возможности — хотя бы и гипотетической — «сделать бывшее небывшим» (то, чего этот рос­сийский мыслитель тщетно требовал от Бога). Иначе говоря, уже в этом пункте, с которого, по Веберу, и начинается прежде всего обсуждение «каузального значения исторического факта», —где

20 Подтверждая резонность только что сформулированного им вопроса (ко­торый продолжал оставаться едва ли не самым «неудобным» для его концепции), Вебер добавляет: «Действительно: что "стало бы", если бы определенный сообу-словливающий момент мыслился известным образом видоизмененным, — на этот вопрос совсем невозможно ответить положительно с какой бы то ни было долей вероятности... даже при "идеальной" полноте материала источников» [6, 282]. А в примечании к этой фразе усиливает эту свою мысль: «Попытка положительно конструировать, что "стало бы", могла бы привести, если бы она была предпри­нята, к монструозным результатам» [там же].

180

«возможное» фигурирует не в своей позитивной (как у русских «субъективных социологов», подвергнутых критике Кистяков-ским), а в своей негативной ипостаси, — на заднем плане про­должает маячить метафизика, только уже «другая», «новейшая». А это не могло пройти совсем уж бесследно и для содержания по­нятия «возможности», сколь бы тщательно ни очищалось оно от «метафизических примесей».

Во всяком случае даже при таком, совершенно формальном использовании понятия «возможности», как «возможного небы­тия» того или иного «факта», имевшего место в прошлом, обна­руживалось, что, как говорится, «небытие» «небытию» — рознь. И «небытие» одного факта оказывается вовсе не равнозначно «не­бытию» другого. А методическая «услуга», которую оказывает при этом категория «возможности», заключается, как теперь обнару­живается, «лишь» в том, что она позволяет мыслить в качестве «несуществующего» то, что необходимость вынуждает мыслить только как существующее. Очевидно, чувствуя, подобно другим немецким последователям Криза (в особенности, из числа право­ведов), подводные камни, таившиеся в глубинах «теории объек­тивной возможности», Вебер, двигаясь в том же русле, пытается избежать их, скорректировав эту категорию с помощью понятия «адекватного вменения» (адекватной фиксации причинного воз­действия). Тем более что оно не только позволяло удерживать категорию «возможности» в рамках каузального «приличия». Оно позволяло также более корректно сформулировать проблему не одного лишь количественного, но также и качественного разли­чия «каузальной значимости» разнообразных и разнопорядковых «каузальных элементов», скрывающихся доселе под шапкой-неви­димкой понятия «сложной причины», вызвавшего столько дурных предчувствий у Кистяковского. «...Определение "возможный", — предостерегающе писал Кистяковский, возражая автору "теории объективной возможности", — относится как бы ко всей совокуп­ности явлений21, образующих причинно связанное соотношение, и осуществление или неосуществление всей совокупности не нахо­дится в зависимости от того, что в этой совокупности известные явления причинно, т.е. необходимо, связаны, —ввиду этого пред­ставляется как бы допустимым такое сочетание понятий, как воз­можная причинная связь. Но мы должны принять во внимание, что эта совокупность в свою очередь причинно обусловлена22, и

21 У Вебера в этих случаях имеется в виду «комплекс факторов», «частей», «составляющих» общей причины и т.д.

22 При переиздании своей статьи в 1916г., когда он уже имел возможность убедиться в существовании разногласий между ним и Всбсром по вопросу об ис­толковании причинной связи и всего лишь «возможной», Кистяковский ставит Здесь точку. А конец фразы формулирует так: «Конечно, мы можем рассмат-

181

мы можем рассматривать ее только изолированно, но не имеем права брать ее вне причинной связи и предполагать лишь воз­можной. Иными словами, пока мы рассматриваем явле­ния в их причинных соотношениях, мы должны смотреть на них как на необходимые и не имеем права рассматривать их как возможные» [4, 381]23.

Кистяковский критикует Криза за то, что он «поспешил свя­зать исследование объективно возможного с причинным объясне­нием явлений» [там же, 382]. Для автора статьи о «русской со­циологической школе» эта поспешность является свидетельством того, что Криз «не мог, как естествоиспытатель, эмансипироваться от естественно-научного типа мышления» [там же]. «Между тем ценность процесса познания, дающего в результате определение объективно возможного, в том и заключается, что этот путь позна­ния не направляется на установление причинных связей2*. Вместо определения причинных соотношений между явлениями этим пу­тем исследуются сами случаи единичных явлений» [там же].