3 Если не сталинских. 472

честной статистике, едва ли не 95% россиян. (Впрочем, здесь мы едва ли вообще когда-либо доберемся до «чистой правды», ибо кто откровенно признается вам, сколько он наворовал в золотые денечки, когда для откровенного грабежа «госсобственности» бы­ло столько благопристойных и даже «в высшей степени прогрес­сивных» предлогов и поводов?)

Но тем острее становится все тот же «проклятый вопрос», те­перь разрастающийся до уровня едва ли не всемирноисториче-ского парадокса: как же все-таки мы ухитрились «не заметить» всего этого, продолжая свято верить в то, что «оно» — несмотря ни на что! —выведет нас к воротам действительно современного, т. е. высокопродуктивного, а не спекулятивно-мафиозного капита­лизма. Ну, скажем, «людям практики», чьи повседневные заботы стократно увеличились в условиях лихорадки «прихватизаторст-ва», идущего рука об руку с падением реальной заработной платы и скачкообразным ростом цен на продукты первейшей необходи­мости, было просто некогда задаваться подобными глобальными вопросами. Но «люди теории» —экономисты, социологи, публи­цисты, — чьей профессиональной задачей является если не «про­гнозировать будущее» (куда уж там!), то хотя бы констатировать факт совершающегося на их глазах, — что они-то ушами хлопали в этот бесшабашный период, принесший нам («на блюдечке с го­лубой каемочкой») судьбу наших ближайших десятилетий. По­чему они не били во все колокола при виде всего этого, хотя в неспособности «возвышать голос протеста» по любому другому поводу (и даже вовсе без повода) их никак уж нельзя обвинить?

Почему, в силу каких таких причин наша социология, которой сама судьба готовила в этот период лидирующую роль в корпусе социально-гуманитарных наук (ибо вопрос о социокультурных различиях «капитализмов», обещавших нашей стране две проти­воположные жизненные перспективы, — это прежде всего се во­прос), не смогла не то что взять на себя свою ответственнейшую задачу, но просто-напросто осознать ее в качестве таковой? По­чему наша социологическая наука, которая впервые за долгие де­сятилетия получила не только свободу исследования и гласность, подобно другим социально-гуманитарным дисциплинам, но и эле­ментарное право называть себя своим собственным именем, умуд­рилась проморгать целую социальную революцию, произошедшую под видом'1 «экономической реформы»? Революцию, в одночасье люмпенизировавшую, лишив социальных перспектив, а тем самым и возможности легитимной самореализации огромную (и с каждым днем возрастающую) массу российских граждан. А ведь о чем, о чем, но о социальных деформациях, о все дальше заходящем де-

А, вернее, пол наркозом.

473

классировании общества, явно преобладающем над процессами его позитивного структурирования (аморфизация общества вместо его структуризации), наши социологи должны были бы свидетель­ствовать в первую очередь.. Да что там «свидетельствовать» — кри­чать как о грозном признаке того, что наши социальные катаклиз­мы (именуемые мягко «процессами социальной дифференциации») явно приобрели совсем уж катастрофический характер.

Думается, что нынешняя «очная ставка» с самим собой, к ко­торой должен был бы побудить всех, писавших о горбачевской перестройке, ельцински-гайдаровски-чубайсовский переворот, ввергнувший страну в ситуацию тотальной катастрофы, поможет пролить хотя бы некоторый свет на все эти «проклятые пробле­мы», не разобравшись в которых нам, по всей видимости, уже нельзя двигаться дальше по пути теоретического самоосознания. Может, таким, во всяком случае, не совсем тривиальным спосо­бом мы приблизимся к пониманию загадки, которая так и оста­лась не понятой (ибо не услышанной) и не услышанной (ибо не понятой) нами в «час» исторического выбора, который мы, грубо говоря, просто-напросто «прохлопали»: заглушили громом митин­говых аплодисментов, о которых так настойчиво возвещали «го­роду и миру». И которые, между прочим, тут же отдались эхом бомбежек и артиллерийских залпов, опаливших (вчера еще мир­ные) просторы нашей бывшей «единой и неделимой».