2. Нищенствующая наука — «наедине с самим собой»

Если сопоставить современное состояние нашей социологической теории, состояние нашего сегодняшнего рынка идей с тем, которое имело здесь место 6 — 7 лет назад, то общая картина происходя­щего теперь должна была бы напомнить нам о совершающемся на совсем другом рынке — на рынке потребительских товаров. Ведь, на этом банальном рынке явно творятся те же самые метаморфо­зы, что и на «высоколобом». Их общий вектор — от пустых при­лавков (хотя «где-то» товары все-таки были и «как-то», какими-то фантастическими путями они доходили все-таки до своего потре­бителя) к витринам, которые не могут не напомнить кое-кому из нас те, что десяток лет назад поражали завистью наше «социали­стическое воображение» —ну, скажем, на улицах Ныо-Йоркал. То, чего мы так вожделели, мы имеем: мы получили полную воз­можность созерцать западные витрины, тревожащие наше вооб­ражение иностранным изобилием, не выезжая из своей страны. И, если иметь в виду подавляющую часть населения страны, включая

г> И в привычной российской позе: без грота (то бить доллара) в кармане. 474

ту же пропорцию научной интеллигенции, — едва ли не с тем же эффектом: «стукнул по карману — не звенит».

Одним словом, и на потребительском, и на интеллектуальном рынке ситуация примерно одна и та же: витринное изобилие то­варов, малодоступных широким слоям населения по причине их дороговизны (цены мировые, а честные заработки — провинци­альные), при неуклонном падении их отечественного производства (конца которому не видать несмотря на все «высокопоставленные» посулы и обещания). «Но, — поспешит перебить меня кто-нибудь из новых ортодоксов (разумеется, не входящих в упомянутую пропорцию нашей отечественной интеллигенции), — позвольте! Может, насчет дороговизны наших отечественных товаров, при­знанной западной статистикой, Вы и правы, но вот насчет ситуа­ции с интеллектуальной продукцией явно загнули. Разве можно проводить здесь такую, простите, вульгарную параллель! Можно ли назвать свободу обмена идеями, наступившую уже со времен горбачевской гласности (хотя и к ней у меня, как радикального демократа, есть свои претензии), "витринным изобилием"! А лик­видация всех "спецхранов" в научных библиотеках с передачей их фондов в открытое хранение — разве изобилие "запретных" идей, к которым мы получили доступ в результате такой, не побоюсь этого слова, революции, мы имеем право называть "витринным"!»

Начну с того, что слова моего воображаемого оппонента насчет библиотечного аспекта нашей гласности (которые я не мог не воспроизвести здесь, включая и их интонацию) совершенно справедливы. Правда, уж коли речь зашла о наших научных биб­лиотеках, не могу не напомнить всем, разделяющим пафос моего радикально оптимистического оппонента, о поистине катастро­фическом финансовом состоянии, в каком они находятся, будучи фактически лишенными возможности приобретать новейшую ли­тературу на Западе (за все те же доллары) и довольствуясь лишь случайными пожертвованиями западных коллег. А это значит, что каждый год и каждый месяц мы откатываемся назад в смысле возможностей доступа к новейшим интеллектуальным результатам мировой науки даже по сравнению с тем уровнем, который — худо-бедно — поддерживался еще в горбачевские времена. И этот откат не может быть компенсирован рассекречиванием спецхра-новской литературы полувековой, а то и вовсе вековой давности. Есть опасность, что здесь наметилась тенденция, которую вообще едва ли возможно будет переломить в обозримом будущем.

Но если посмотреть на выражение лиц наших старых уважае­мых библиотечных работников, с каким они созерцают роскош­ные западные издания на книжных выставках, время от времени устраиваемых у нас зарубежными гостями, то нельзя не придти к

475

печальному заключению. И для них, библиотекарей, и для нас читателей (в данном случае —увы! — лишь потенциальных) все это изобилие имеет опять же сугубо витринный характер. Или, может, вы, господа радикальные демократы(\), посоветуете на­шим нищим интеллектуалам, чья зарплата редко-редко превышает 400 — 500 тысяч рублей, покупать книги стоимостью 400-500 дол­ларов, дабы пользоваться ими на правах частной собственности?..

А теперь — по существу дела. «Витринность» интеллектуаль­ной продукции, демонстрируемой на наших сегодняшних «ярмар­ках тщеславия», заключается прежде всего в том, что (и здесь вновь аналогия с продукцией материального порядка) ее изобилие возникло на фоне — и за счет — сокращения реального потребле­ния, которое с поразительной (и подозрительной) быстротой пре­вратилось в хроническое недопотребление, буквально став его символом. Идей-то, вроде, гуляет по нашим ярмаркам интеллек­туального обмена множество, а копнешь поглубже — и не без удивления убеждаешься: действительно, т. е. продуктивно, по­требляются из них (чтобы родить новые идеи или хотя бы новые «повороты» старых идей) лишь одна-две, ну разве что три. И все. Иначе говоря, мы по-прежнему работаем в обществознании на крайне узком теоретическом пространстве, хотя внешне оно представляется сегодня расширившимся едва ли не безгранично (да и как же иначе: все внешние ограничения, вроде, давно лик­видированы подобно библиотечным «спецхранам» и соответству­ющим отделам ЦК и КГБ). И здесь — все та же «традиционная» (во всяком случае для социально-экономических дисциплин) бед­ность, но уже «посреди изобилия», что делает ощущение нищеты гораздо более острым и болезненным.

Интеллектуальная «товарная масса», которой (разумеется, при прочих равных условиях) мог бы снабдить нас «лукавый Запад», как называли его славянофилы, колоссальна и возрастает с каж­дым днем. Но вот собственных интеллектуальных средств, с по­мощью которых мы могли бы освоить (т. е., если расшифровать это слово в духе диалектики молодого К. Маркса, сделать воисти­ну, а не формально-бюрократически, своей) хотя бы малую ее часть, заставив продуктивно служить нам, мы как не имели семь лет назад, так не имеем и сегодня. И этому есть свои особые причины, из которых одна связана с недостаточностью нашего теоретического сознания, а другая — с избыточностью того, что, пользуясь фрейдовски-юнговской терминологией, мы уже реши­лись назвать «теоретическим бессознательным», прежде всего — «коллективным», определяющим доминирующий дух нашего со­циологического сообщества. В дидактических целях начнем со второй, чтобы затем легче было понять первую.

476

На «глубинно-психологическом», так сказать, уровне нашей общей социологической теории мы сталкиваемся опять-таки с не­которой двойственностью, которая в ряде отношений аналогична той, которая характеризовала ее эволюцию в последнее семилетие на уровне собственно теоретическом. На первый — и весьма по­верхностный — взгляд, суть этой эволюции заключалась в реши­тельном, демонстративно воинственном отказе от марксизма, вы­лившемся в своего рода «социалистическое соревнование»: «кто дальше доплюнется». Причем, как это ни странно, явно лидиро­вали в этом соревновании как раз те теоретики, чьи воззрения до того были отмечены наиболее замшелым марксистским догматиз­мом, поскольку на них лежала изначальная печать «альмы матер» этих теоретиков — Академии общественных наук и Высшей пар­тийной школы при ЦК КПСС. И наоборот: те, кого в допере­строечные времена «гневно клеймили» как безнадежных ревизио­нистов, явно проигрывали в этом новом «соцсоревновании», вновь оказавшись на обочине «научного прогресса»6.

Однако присмотревшись поближе к автоматическим «ходам мысли» и невыявленным (ибо неотрефлектированным теоретиче­ски) глубинно-мировоззренческим и общим теоретико-методоло­гическим предпосылкам этих скороспелых антимарксистов было совсем нетрудно убедиться в их ортодоксально марксистском про­исхождении. Наиболее выразительно своеобразный «эдипов ком­плекс», скрывающийся в «теоретическом бессознательном» наших нынешних «властителей дум», назойливо демонстрирующих свой «крутой», как теперь говорят, антимарксизм, и является их пого­ловная вера в Марксову теорию первоначального накопления.

Так на смену «марксистской сознательности» («он в доску был сознательный марксист», как пели о людях этого типа еще в 30 —40-е годы) пришла теоретическая бессознательность — анти­марксистская по идеологической форме и (брутально) марксист­ская по действительному содержанию: фактическому предмету ве­рования. Вера эта очерчивает, решительно их ограничивая, гори­зонты нынешнего постперестроечного радикально-, а точнее (чего уж тут темнить-то!) революционаристски-лемократического «само­сознания», которое хватается за нее, как утопающий — за соло­минку. Иначе ведь — «за что боролись?», ради чего митинговали и демонстрировали, собирая многочисленные толпы младших науч­ных сотрудников, руководимых «завлабами»? За то, чтобы «уре­зать» (если не «зарезать») финансирование науки, — кстати ска­зать, прежде всего социально-гуманитарной, — пустив ее по миру с протянутой рукой, ожидая милостыни от «новых русских» (сделавших свои мультимиллиардные состояния, между прочим,

6 Как и прежде, удостоверяемого сугубо официально.

477

и за счет ельцински-гайдаровски-чубайсовской революции в об­ласти кредитной политики)? За то, чтобы низвести упомянутых «завлабов» на уровень люмпенов, а «эмэнэсов» вообще выбросить на панель торгово-авантюрного «бизнеса», где продается букваль­но все — вплоть до чести и совести?

Что могут предложить в ответ на все эти вопросы те самые «прорабы духа» (А.Вознесенский), которые под дымовой завесой «радикальной экономической реформы» привели, «употребив» интеллигенцию наших крупнейших городов в качестве тарана, в жалкое и унизительное состояние нищенства и страну, и народ, и, разумеется, науку? Только веру. Веру в то, что (как у В. Мая­ковского?) «за горами горя солнечный край непочатый» — прав­да, теперь уже не коммунистический, а капиталистический, к тому же не такой уж и «непочатый»: ведь сливки-то уже сняты, и, как сказано еще римлянами, «поздно приходящим — кости». Но условия, вызвавшие к жизни саму потребность в этой вере, рав­но как и потенциальный «ограниченный контингент» взыскующих подобной веры были таковы, что она должна была стать одновре­менно научной и антинаучной, успокаивающей и в то же время возбуждающей, многообещающей и в то же время ни к чему не обязывающей, брутальной и в то же время либеральной. Таковой и стала радикал-демократическая вера в истолкованное в духе Марксового научного профетизма «так называемое первона­чальное накопление», т.е. некий теоретический фантом, «тайну» которого обещал разоблачить (в духе им же и разоблаченных «истинных социалистов») автор «Капитала».