7. Тоталитарно-бюрократическая революция

Выбор между двумя «моделями» модернизации экономики, в осо­бенности же между двумя путями развития тяжелой промышлен­ности (которую «новая бюрократия» воспринимала прежде всего и главным образом в аспекте усиления своей собственной власти и лишь в самую последнюю очередь в аспекте хозяйственном) со­вершался совсем не гладко. Грубо говоря, вопрос стоял так: за чей счет будет осуществляться это развитие? За счет народа, ко­торому вновь (после некоторых «послаблений», пришедших вме­сте с НЭПом) придется «затягивать пояса»? Или за счет «новой бюрократии», которой предстояло либо поступиться своей поли­тической властью, переквалифицировавшись в рационально функционирующую администрацию, либо вообще уйти со сцены, предоставив трудящимся самим решать вопрос о том, какой тип администратора они считают наиболее эффективным для органи­зации труда на конкретных предприятиях? Стоит только сформу­лировать эту «постановку вопроса», как она объективно выдви-

452

галась «на повестку дня» в ходе углубления НЭПа, — и станет понятным, какой ответ на него должны были дать те, кто имел власть решать и делать выбор: то есть лидеры все той же бюро­кратии, присвоившие себе право говорить от имени народа.

Лидеры партии, стоявшие во главе различных «отраслей» бю­рократического аппарата, который успел превратиться в много­миллионную армию еще за годы «военного коммунизма», считали этот «аппарат» реально функционирующим орудием революции. А основным вопросом революции, которую они не хотели считать законченной (хотя бы уже потому, что она не выполнила еще своих социалистических задач), по-ленински считали вопрос о власти. И постольку всякое сокращение масштабов власти воз­главляемого ими аппарата они не могли не рассматривать как «уступку контрреволюции». А это уже предопределяло их выбор: в пользу бюрократии и против народа. С той, впрочем, мыслен­ной оговоркой, которая тут же превращалась в демагогический лозунг, что выбор в пользу тоталитарно-бюрократического спосо­ба развития тяжелой индустрии, а тем самым и промышленности вообще сделан во имя народа, в «его высших интересах», во имя его «Будущего».

Однако сделать этот выбор было гораздо легче, чем его осу­ществить. Ведь если первое можно было сделать без участия на­рода, то второе было невозможно совершить, не привлекая народ к «выполнению решения», принятого не только без, но и против него. Б. Брехт как-то не без остроумия сказал: если диктатор со­временного типа замечает, что не пользуется доверием народа, то первое же его поползновение — уволить в отставку... сам народ, заменив его другим, более «лояльным» к диктатору. Нечто вроде такой «отставки» предложил «Вождь» тоталитарной бюрократии российскому крестьянству, составлявшему подавляющее большин­ство нашего народа, когда понял, что тот не примет его «модель» ускоренной индустриализации страны, которую он явно намере­вался осуществить за крестьянский счет.

Насильственная коллективизация была военно-бюрократиче­ским способом тотальной «перековки» крестьянства (а попутно и других социальных групп и слоев общества), дабы в итоге по­лучить такой «народ», который не противодействовал бы стрем­лению Сталина любой ценой и в «кратчайшие сроки» получить в свое распоряжение кузницу самого современного оружия — тяже­лую промышленность.

Но ведь больше новостроек тяжелой промышленности (ничего, кстати, не обещавших с точки зрения реального подъема уровня народного благосостояния ни в ближайшей, ни в более отдален­ной перспективе) — это значит больше возможностей для продви-

453

жения по служебной лестнице чиновников высшего ранга, равно как и бюрократов «средней руки», рекрутируемых из наспех обученных партийных аппаратчиков. Им, чей доступ к распреде­ляемым «сверху» «благам» был связан не столько с результатами «великих строек», сколько с «громадьем» планов и «грандиозно­стью» обещаемых ими перспектив, тоталитарно-бюрократический способ развития тяжелой промышленности (да и народного хо­зяйства вообще) приносил вполне ощутимые результаты — квар­тиры и дачи, спецсанатории и спецпайки, персональные машины и личный престиж и т. д. и т. п. Вот почему таким неподдельным был их энтузиазм по поводу «великих строек коммунизма», — чего бы они ни стоили народу и стране. И даже массовые репрес­сии, на фоне которых совершались эти «стройки» и «перековки», не могли охладить бюрократического энтузиазма, — тем более что, коснувшись «соседа сверху», они открывали дополнительные пер­спективы (социальную «жилплощадь») тому, кто жил этажом ниже, завидуя «вышестоящему».

Условием такой «перековки» в данном случае (как и в других аналогичных) было отчуждение трудящихся от собственности, в основе которого лежал изначальный акт ее насильственной экс­проприации у их более или менее обеспеченной части — с после­дующим мнимо-уравнительным распределением. Мнимо-уравни­тельным потому, что фактически критерием, на основании кото­рого происходил «раздел» конфискованного имущества, было не столько имущественное состояние тех, среди кого оно распреде­лялось, сколько степень их участия в акте конфискации. Недоста­точно активное участие в этом «акте», не говоря уже о неучастии в нем, служило основанием для объявления крестьянина «под­кулачником» — с последующим превращением из субъекта «экс­проприации» в объект. Но это не самое главное.

Самое же главное заключалось в том, что под прикрытием такого рода «перераспределения» собственности на селе осущест­влялось «изъятие излишков»4 сельскохозяйственной продукции, сопровождаемое безвозмездной передачей их «городу», а точнее — тем, кому предоставлялось право (привилегия?) распоряжаться ими. Не напоминает ли все это «акты экспроприации», на осуще­ствлении которых Сталин специализировался во времена своей большевистской молодости? И не потому ли народ никогда не воспринимал коллективизацию как восстановление «социальной справедливости»? Или, может, такое крестьянское отношение к на­сильственной коллективизации мы также спишем по графе «несо­знательности», связанной с «идиотизмом деревенской жизни»?

«Вождь» был прав, когда сравнивал коллективизацию с рево-

Н