V. Социальная символика расслоения

Человек в современном обществе выступает носителем большого числа социальных ролей и частных стратификационных статусов, которые нередко дезинтегрированы между собой. Предписанный статус противоречит достигнутому, разные роли складываются в функциональную дискомпозицию, ожидаемое ролевое поведение рассогласовано с реальным, формальные позиции - с неформальными, подсознательные ориентиры - с осознаваемыми, демонстрации - с интенциями, заявленные цели - с латентными стремлениями. Такой хаос в стандартах социального проявления отдельных людей и их общностей формирует бесконечно запутанный мир взаимодействий, который совершенно не поддавался бы никакой концептуализации и интерпретации, если бы не упорядочивающие "маркеры" общественного пространства. Они не столько раскрывают, сколько вуалируют параметры социальной действительности - и при этом парадоксальным образом систематизируют, стандартизируют и алгоритмизируют коммуникативное пространство общества. Спонтанное или программируемое проявление социальной индикации позволяет другим субъектам идентифицировать носителя данных социальных признаков, использовать в его отношении стандартные поведенческие реакции, а также часто провоцирует определенные оценки реальной диспозиции.

Поскольку люди действуют, исходя из своего понимания знаков социального пространства (при этом опираясь на общепринятые и личные, стандартные и оригинальные, подтвержденные и гипотетические представления), мир общественной символики опосредует практически все формы коммуникативного восприятия, собственно и являясь для людей миром их специфической действительности. Социокультурное производство, в котором каждая личность и сам социум предстают как специфический артефакт, в каждом своем акте содержит притязание на культурную легитимность. "То же самое, по крайней мере объективно (в том смысле, что никто не может отговориться незнанием культурного закона), происходит со всяким актом потребления, который объективно оказывается помещенным в поле применения правил, регулирующих культурные практики, если они хотят быть легитимными" (Бурдье П. Рынок символической продукции. 1993). Символ - "понимание" и признание - адекватный социальный ответ: таков алгоритм, культурный инвариант, делающий нашу актуальную жизненную среду более упорядоченной и предсказуемой.

"Коллективно организованные образцы символических кодов" объективно структурируют социальное пространство, интегрируя страты, кристаллизуя классы, порождая то, что в привычном смысле слова называется "обществом" (и в более сложной и уточненной трактовке "национальным архетипом"). Когда У.Л.Уорнер обобщал свое знаменитое исследование классовой системы ("Янки-сити"), он выделил нижнюю подгруппу слоя наиболее высокопоставленных, обеспеченных людей именно посредством описания социальных аксессуаров их общественного положения. "Многие из них лишь недавно разбогатели, кичились этим и стремились выставить напоказ свою роскошную одежду, шикарные драгоценности и автомобили" (Смелзер Н.Дж. Неравенство, стратификация и класс // Социология). Это очень подходящий способ описания соответствующей предэлитной экономической страты современного российского общества, причем каждый индикатор социальной символики точно совпадает. Конечно, здесь в значительной степени присутствуют социально-психологические мотивы: нужно подтвердить самим себе достижение новой позиции и притязания на статус, получить специфические "выигрыши" (поощрения) в виде признания, уважения, зависти, почтения, подчинения людей их прежнего "круга". По мере закрепления в элите осваивается новая культура и стиль, гипериндикация теряет социальный смысл. Именно маргинальность новых элит, как впрочем и новых слоев аутсайдеров, заставляет их представителей действовать в рамках сложившихся прежде символических стереотипов и смысловых ценностей, держаться традиционного для них знакового ряда; но процесс легитимизации статуса не столько связан с отграничением прежнего социального бытия, сколько с символической инициацией в новой общности. Иначе "представитель высшего класса не примет такого у себя дома".

В достаточно точном смысле символическая стилизация жизни отдельных общностей и страт отражает устойчивость соответствующей структуры общества. Определенная символика, выработанный язык социальной коммуникации, внутренняя культура (субкультура), очень корректно отграничивающая "своих" от "чужих" конструирует не только внутреннее, но и внешнее общественное пространство (отношений, связей с другими субъектами) - тем самым институционализирует страту. Российское общество, как известно, такими явлениями не богато, хотя мы обоснованно говорим о дифференцированной структуре современных элит, включающих "старую" и "новую" подобщности. Но и сложившиеся раньше общественные группы тоже имеют совсем небольшую историю, многие из них "искусственно формировались на правах престижных", а их статус "закреплялся особой атрибутикой - ношением специальной формы одежды и определенными привилегиями" (Комаров М.С. Социальная стратификация и социальная структура. 1992). Вебер начинает рассмотрение вопроса о гарантиях статусной стратификации с понятия "стиля жизни, который ожидается от тех, кто высказывает желание принадлежать к данному кругу людей. Связанные с этим стилем ожидания представляют собой ограничения "социального" общения..." (Вебер М. Основные понятия стратификации). Он строго определяет содержание термина "социальный статус" как реальные притязания на привилегии в отношении социального престижа, основанного на определенном образе жизни, формальном образовании, престиже рождения или профессии. Подобным образом подчеркивали фундаментальную значимость социальной символики, понимаемой достаточно широко, Т.Парсонс, Р.Мертон, П.Бурдье.