1.1. Ура! Мы не дойдем? Как жаль...

Может показаться странным, что рассмотрение социальной стратификации и мобильности начинается не с концептов "структура", "неравенство", "общность", а с осмысления индивидуальных человеческих реакций, прослеживающихся в оценке общественных событий, обыденном поведении и изменении деятельностной ориентации людей. Хотя для некоторых ученых этот подход все еще представляется проблемным, многие социологи обоснованно убеждены в том, что реки социальной энергии не текут вопреки гравитации, а социальная масса так же инертна, как и физическая; то есть что никакая реформаторская воля властей не реализуется вне соответствия потребностям социума и людей, в него объединенных. Следовательно, загадка движений "народа", общества с его внутренними социальными потоками и переливами миграции, плавными и взрывными перемещениями по социальной лестнице в течение жизни одного или нескольких поколений, разрушительными смерчами внутренних столкновений и войн, перерождением и сменой элит является тем отправным фундаментом, который не модифицирует, а предопределяет общественный генезис в его теоретическом отражении. В соответствии с известным правилом Оккама все мыслимое является реальным по своим социальным последствиям. Поэтому от того, как отдельные люди интерпретируют свои жизненные события и управляющие действия вождей, зависят их практические реакции, а действия больших групп людей, особенно согласованные и единовременные, реально изменяют конфигурацию общества, модифицируя его строение, потенциал и традиционные функции в соответствии с новыми целями и задачами наиболее активных общностей. (Этим и обусловлена высокая значимость идеологии в политической сфере).

Следовательно, ответ на вопросы, как люди ментально осваивают социальную реальность, почему они объединяются в различного рода ассоциации и зачем действуют, становится основным для понимания логики социального структурирования.

Культурные предпосылки, социальные предчувствия, умножающиеся экономические проблемы, призывы, предсказания и комплементарная настройка законодательно-правовой базы во второй половине 80-х годов растревожили духовное общественное пространство, в котором общее недовольство и идеологический романтизм сменялись компаративным анализом по частным основаниям (а на Западе жить лучше:...) и моделированием возможных перемен, а также социальных прогнозов. Возникали пока еще нереальные очертания вероятного будущего, в которых отражались ценностные ориентации, социальные ожидания, деятельностный потенциал, уровень интернальности потенциальных общностей еще не зародившейся новой структуры. И поскольку речь шла о недействительном бытии, искусственные реальности, уже ставшие конструкцией сознания и согласованные с идеальной картиной мира, вступали в артикулярные конфликты, ожесточенно обменивались убийственными аргументами, тонули в море неприятия и критики, спасались в поддержке прозелитов. В этих вербальных баталиях срабатывал главный механизм формирования будущих общностей, который, если разделять мобилизационные концепции (основывающиеся на теории А.Турена) заключаются не в определении собственных групповых целей, а в осознании противника.

Тем самым процесс духовного возрождения был запущен, и, как почувствовали и архитекторы перестройки, и "простые" люди, возникли самодостаточные социальные потоки, которые уносили идеологию в практику, изменяя плановые предначертания, теряя изначально необходимое и прорастая неожиданными, казалось бы, ненужными элементами. Столкновение со спонтанно развивающейся реальностью вызвало два маркируемых следствия: оспаривать реальность теми же способами, что чужую идеологию, стало нельзя; новая действительность потребовала отказа от традиционных жизненных стратегий, осознания протекающих изменений, определения отношения к ним и разработки плана индивидуальных и групповых действий в целях социального выживания.

Собственно говоря, состояние людей в эпоху коренных социальных трансформаций много говорит о прошлом общества, о его культуре, силе традиций, жизнеспособности, адаптивности и устойчивости. Блестящий анализ Е.Н.Старикова ("Маргиналы и маргинальность в советском обществе", 1989 г.) социологически подтверждает вывод ряда отечественных обществоведов о том, что системные изменения социума были вызваны не волюнтаристическими, а весьма объективными причинами, в частности, скрытыми, но всеобъемлющими процессами распада основных элементов социальной структуры. Она десятилетиями разъедалась изнутри под влиянием манипулятивной политической доктрины, нуждавшейся в послушной и преданной "массовке", в которой податливость людей достигалась дезориентирующими вмешательствами государства в их частную и общественную жизнь. Из наиболее устойчивых слоев элементы выбивались алкоголизацией и наркотизацией, извращенной системой стимулирования "труда" (в лучшем случае, усилий - а не результатов), ограничениями и фактической незащищенностью свободы творчества. В результате приближение перемен, содержательно неявных, но очевидно отрицающих старый социальный порядок, вызвало тройственную реакцию: эйфорию надежд, настороженность сомнения и экспрессивную гамму разочарования.

Эти базовые реакции впрямую не отражают основную структуру населения, а скорее косвенно демонстрируют градацию интернальности нашего общества. Как известно социологам и психологам, есть люди, более склонные полагаться на себя, чем на партнеров, семью и государство в своих социальных акциях (деятельности, поведения, общения). Они самостоятельно и ответственно принимают решения и не винят окружение в своих неудачах: обстоятельства таковы, что им положено меняться, это следует принимать как данность, а наше дело предвидеть, готовиться и умело проявлять свои социальные навыки, чтобы обстоятельства побеждать. Такие члены стагнирующего общества заинтересованы в переменах, психологически готовы к ним, способны управлять своей судьбой, экспериментировать, менять прежние социальные функции и сферы деятельности. Экстерналы, напротив, очень привязаны к окружающей социальной среде, зависят от обстоятельств, покладисто реагируют на направленные воздействия, характеризуются социально комплиментарным поведением. Обычно они патерналистски настроены, ждут помощи извне (от семьи, друзей, государства) и чувствуют себя достаточно беспомощно в меняющихся социальных координатах. Даже тщательно артикулированные реформы могут привести их в состояние полной социальной дезориентации и при общем положительном (опять же комплиментарном, согласительном, компромиссном по отношению к реформаторской власти) настрое их гложет червь сомнения в успехе предпринятых акций, беспокойство о своей судьбе, будущем детей, имущества и перспективах социальной защиты и благосостояния. Те же активные и пассивные экстерналы, которые социально привязаны к прежней системе своим элитарным социальным положением, функциональной ориентацией, незавершенностью планируемой карьеры или иных форм общественного продвижения, идеологически "захваченные" официальными мировоззренческими ценностями, ассоциируют перемены с разрушением их жизненной картины мира (тех когнитивных, интерпретационных и знаковых сеток, которые делали социальное пространство стабильным и узнаваемым, а их социальные действия - уверенными, точными и успешными). "Эта убийственная, невыносимая, предательская, разрушительная перестройка! Она перечеркивает все, что три полных поколения людей делали во имя Ленина, Сталина, коммунизма, интернационализма, братства, равенства, детей, профессиональной гордости, патриотизма и интеллектуального самоуважения". Все наши коллективные и индивидуальные социальные победы, весь наш обыденный жизненный мир помечены и оформлены социалистической символикой, каждый элемент бытия связан со всеми другими, создан замкнутый мир особого смысла, который придается любым действиям, и иномыслие в этом совершенном и целостном мире воспринимается не как крамола - как безумие. "Наш человек не мог придумать перестройку. Её придумали упорные враги".

Интернальность и экстернальность не разделены по определенным общественным горизонтам, а перемешены в каждом социальном слое, в разных общностях и группах. Как правило, еще незатертая жизнью и потому довольно самоуверенная молодежь более интернальна, это характерно и для современного российского общества. Новая заря, "новое поколение выбирает..."У молодых меньше старых социальных стереотипов (помню, как была удивлена, услышав про "три принципа Сталина" - мои сверстники уже ничего не знают про эти принципы), да и к известным они относятся более критично, с пренебрежительностью и превосходством (уж мы бы этого не допустили!). Невротизируя старших своим цинизмом и явной индифферентностью к традиционным ценностям, они становятся первым пореформенным поколением, закладывающим и чутко, но неразборчиво воспринимающим основы новой культуры. Одиночки-"профи", которых в должной степени не ценили партийные и комсомольские капитаны производства в силу селективной разницы оснований социального продвижения (какие-то там знания и навыки против идеологической безупречности и личной преданности), потенциальные организационные таланты, не находившие приложения или управленческого простора даже в руководящих эшелонах власти, работники сферы обмена и услуг, чьи легальные и актуальные возможности находились в глубоком диссонансе в отечественной дефицитной экономике и многие другие категории `акторов советского общества, объективно предрасположенные к интернальности, стали базой недоиспользованного социального потенциала, который прорвался наружу в стабильной поддержке реформ.

Интернальность и экстернальность - весьма сложные позиционные характеристики социального состояния человека. Конечно, играет роль степень индивидуального психологического конформизма, программа социализации и свобода персонального противодействия, влияние социальной среды и ее культурных образцов (привычных норм, ценностей, традиций) , духовная и прагматическая ориентация личности. Все это переплетается в многофакторную модель, в которой изменение одного частного параметра заставляет результат "куститься" вероятными исходами на фоне неопределенности. Захват государством духовного пространства с ограничениями информационного и критического доступа, с поощрением догматизма, идеологической доверчивости и ментальной инфантильности создал более устойчивый плацдарм достижения ожидаемых результатов в подгонке к социальным стандартам разнокалиберного человеческого материала. Людям, профессионально связанным с обществознанием, это известно на примере собственных судеб. Чтобы легально действовать в своей профессии, нужно было либо "самооболваниться" до совершенно некритичной степени, что связано с потерей самоуважения и корпоративного достоинства, либо выработать самостоятельно изощренную систему внутренней (и излагаемой) аргументации, которая врастает и пронизывает индивидуальную философию, профессиональную логику, модифицирует тип рациональности. С продуктом собственного творчества тяжелее всего расстаться, и мы апологетизируем - социализм: такой, который проживали, и такой, каким он стал бы "в чистом виде", без нас; тот, построенный другими, "американский", "шведский", и тот, который еще можем построить ("социальное рыночное хозяйство", "регулируемый рынок"). Или отрекаемся, как от социальной чумы, не вспоминая хорошего и надеясь на новое плохое.

Похожие ориентации демонстрирует и обыватель, призываемый из своего аполитичного обыденного мира эпатирующими репликами очередей, попутчиков в городском транспорте, информационными скандалами mass-medium. Ностальгия по прежнему социальному порядку, связанная в памяти с успехами, молодостью, государственными победами, привычным стилем жизни, уверенностью в завтрашнем дне - естественное явление, длящееся десятилетиями и не поддающееся критике и давлению.

Однако, социальная эйфория, скепсис и сожаление предопределяют только изменение перспектив реформирования (модернизации) российского общества, а реальным конструированием занимаются действительные и действенные социальные силы, не "размазанные" в социальном пространстве, подтянутые к формообразующим ядрам общественных групп, обладающих собственной выраженной структурой и вписанных в иерархию других структурированных общностей.