3.4. "Свои" и "чужие" на празднике жизни

Социальная жизнь в каком-то смысле - лотерея, поскольку ни наследуемый (акцептивный), ни обретенный (достигнутый) социальный статус не являются гарантией пожизненной ренты: микро- и макросоциальные процессы столь причудливо переплетены, что вероятностный итог активности и бездействия примерно сопоставим. Тем не менее, говоря о социальной стратификации, мы не раз акцентировали мысль, что она не только естественный способ поддержания общественной витальности через разнообразие, но и механизм распределения энергетических затрат на достижение социальных вознаграждений между разными субъектами. Если рассмотреть условия поддержания такого энергетического баланса подробнее, то можно прийти к выводу, что значительную роль в развитии социальной динамики играют неосознаваемые процессы.

Только кажется, что мы действуем в соответствии с рациональными, осознанными целями. Если анализировать реальное поведение, то оно с этой априорной точки зрения выглядит нелогичным. Целый ряд комплексных региональных социальных исследований, в которых автор принимала непосредственное участие, продемонстрировал языком среднестатистических человеческих реакций, что более 35% людей в средних промышленных городах и сельских поселениях Юга России "сокращают свои расходы", когда их "доходы" снижаются, а вовсе не ищут более высокооплачиваемую или вторую работу (тем более речь не идет о повышении или смене квалификации, возможном переезде в места с благоприятной конъюнктурой на рынке труда и т.п.). Это характерно не только для групп населения с меняющимся финансовым положением, но и для людей, затронутых принудительной маргинализацией и социальными катастрофами (выселением, заражением, военными действиями и т.п.).

Если разные факты подобного рода систематизировать и определить гипотетические причины таких реакций (типа "берегите силы, потяните время"), то наиболее вероятным окажется сценарий: да, люди стремятся к позитивным социальным целям - продвижению, воздаянию, принятию, самовыражению - но подсознательно они реагируют на "цену" своих достижений, адекватность которой (как правило) соблюдается гораздо строже, чем реальная степень приближения к поставленной цели. Возможно, именно в этом механизме заложен ответ на вопрос, какие неочевидные факторы влияют на результат индивидуальной активности субъекта по получению и удержанию социальной позиции. Этот экстернальный план микросоциального структурирования позволяет предположить возможность воздействия на процесс манипулятивных акций и объективных макроэффектов.

Речь об этом шла потому, что "своими" и "чужими" для социального мира, в котором мы проживаем, люди и их объединения становятся не только и не столько в результате достижения социальных успехов по нормативной шкале (дающих вознаграждения в форме важнейших социальных ценностей конкретной культуры: богатства, уважения, власти, знания, профессионализма, творческого развития, определенного семейного положения и др.), а в результате успехов модальных. Другими словами, эффективность социальной адаптации есть истинный критерий потенциальной принадлежности и степени реальной вовлеченности в социальную жизнь того или иного человеческого сообщества. Поскольку даже индивидуальный онтогенез связан с изменением и переменой социальных пространств (актуальных общностей), следовательно, всей системы значимых социальных параметров развития и общественной "включенности", мы подразумеваем под адаптацией и социализацию в широком смысле, и освоение знаковых, ценностных и рациональностных социальных матриц иных культур.

Самым расхожим представлением о "чужих" является социологический концепт "маргинальности". "Маргинальность - это не состояние автономии, а результат конфликта с общепринятыми нормами...Уход в маргинальность предполагает два совершенно различных маршрута: либо разрыв всех традиционных связей и создание собственного, совершенно иного мира; либо постепенное вытеснение (или насильственный выброс) за пределы законности. В любом варианте... общество выставляет отверженных напоказ, дабы подкрепить свой собственный мир, тот, который считается "нормальным" и светлым" (Фарж М. Маргиналы. С.143-144).

Если сформулировать то же самое другими словами, то шансы "выиграть" социальные призы реальны только для тех, кто играет "по правилам": не путает символику, язык, комплементарные и симметричные поведенческие ответы, соблюдает важнейшие нормы, соответствует системе ожиданий. То, что называется "объективными данными" или "рациональной стратегией действий" имеет сравнительно небольшое значение относительно знаний (социальной информации) и опыта (социальных навыков) - того, что определяется как "социальная культура". При этом логика социальной метаигры не обязательно должна быть состязательной или достигательной, возможно, напротив, стимулирование согласительного и консервативного социального поведения, однако только представления о правилах позволяют целенаправленно получать желаемые (при хорошей технологии действия) или по крайней мере ожидаемые (во всех остальных случаях) результаты.

Эффективность стратегий социального включения и социальной мимикрии, как было показано выше, связана с духовными ориентирами и поведенческими стереотипами (социальными архетипами); а также с факторами метасоциумного развития, которое может как поддерживать, так и противостоять спонтанной адаптации к социальной среде. Учитывая основные факторы архетипизации, можно смоделировать российскую социальную структуру на основе доминирующих ориентиров адаптивной стратегии больших общественных групп, не совпадающих с традиционно выделяемыми "слоями".

Каждая ориентация, выступая ведущей в целостной ментальной структуре той или иной социальной общности, предопределяет архетип, социогенную матрицу соответствующих общественных групп и слоев. Рассматривая их в качестве социальных субъектов, мы характеризуем различия их аттитюдных комплексов, экспектаций, поведенческих ориентаций, интересов и ценностного мира. Так, "партикулярный" архетип, основанный на бытовой культуре обыденного мира социальных взаимодействий, демонстрирует все признаки ориентировки на обычаи и определяется ритуальным характером коммуникации. Люди и общности, принадлежащие к данному архетипу, обладают высокой социальной ригидностью, они слабо поддаются управляющим воздействиям за рамками бытового ритуала. По этой причине преобразовательные политические воздействия, социальные реформации "тонут" в такого рода социальной среде, которая обладает естественным глубоким социокультурным консерватизмом. Не рефлексируя, да особенно и не артикулируя свои взгляды, ритуальные (бытовые) общности живут обычаями и ценностями обыденной жизни, сохраняя глубинные архетипические корни метафизических социальных образований.

По этой логике "архаический" архетип, который базируется на привычных, не обсуждаемых ценностях, и характеризует социальную культуру более открытых и разветвленных общностей, достаточно часто вступающих в отношения взаимодействия с другими социальными культурами, определяется традиционным характером коммуникации. Традиция консервативна, но подвержена процессам цивилизационных изменений, развитию, адаптации к новому состоянию общности в зависимости от внутренних преобразований, культурной восприимчивости к воздействиям извне, характеру постоянного и факторам спорадического социоприродного метаболизма.

Ценностный механизм социальной традиции создает такую конфигурацию общественного поля, которая позволяет адсорбировать, впитывать, ассимилировать не только духовные, но и организационные, материальные, функциональные социокультурные образцы других общностей. Иными словами, духовный архетип выступает основой социального механизма адаптации инокультурных образцов, и в истории России тому есть множество примеров: начиная с технологических революций и социально-политических реформаций, заканчивая сосуществованием множества этнических сообществ, сохраняющих свою традиционную, неподражаемую самость и успешно перенимающих карпускулы социального опыта у соседних народов. В современном российском обществе это проявляется практически в любых формах символической коммуникации. Речь идет о языковых заимствованиях между разными (не обязательно этнически различающимися) социальными общностями и группами, о развитии стилистики, имиджа, моды, о симуляции иных "образов жизни", любых элементов иного (традиционно обустроенного) социального пространства.

Иной слой ментальной структуры, доминированием ценностей которого предопределен "политический" архетип, характеризует людей и субобщности, ориентированные на социумный социокультурный ценностный мир. Этим социальным архетипом управляет (и полноправно характеризует его) общественный договор, признание писанного права, закон. В основе этого архетипа лежит социальная рефлексивность, более или менее выраженная - поскольку установки, поведенческие ориентации, мотивационная парадигма людей, к нему принадлежащих, определяется осознанием реалий современного общества: его сложной социальной структуры, отчужденности и опосредованности взаимодействий и связей, необходимости руководства и разветвленной системы эффективного управления для сохранения более-менее приемлемого социального порядка. Эти люди (и группы), поведенческие реакции которых позволяют обывателю насмешливо характеризовать их как "социально (или политически) озабоченных", действительно интенциально выходят за пределы ритуального и традиционного социального мира, чувствуя (а в лучшем случае - понимая) общность и даже взаимозависимость своей жизни с жизнями других людей и иных общностей, принадлежащих к одному физическому пространству. В этом смысле корректное определение "социума" - территориально объединенной социальной общности - социокультурно может распространяться не только на поселение, страну, регион, но и на весь заселенный мир (см. концепты "взаимозависимый мир", "общечеловеческие ценности", "общенациональная идея" и т.п.). Для современной России новая жизнь этого архетипа инициирована в значительной мере искусственно, поскольку не только действительно имеющие место общемировые тенденции, но и внутриполитическая нестабильность порождают регионалистские ориентации, частичную (в т.ч. правовую) сепарацию территорий, узаконивают попытки этнической суверенизации, приводят к "материализации" таких в большей степени легендарных, чем сохранившихся в качестве реальной общности социальных объединений, как дворянство и казачество.

Интегральный слой, предопределяющий "нациумный" архетип, и соответствующие доминанты социальных ценностей и ориентиров сознания, характеризует признание метасоциального, надэтнического, межрелигиозного и надгосударственного единства. Активность этого архетипа направляют идеологии, лежащие между, над и вне ритуальной, традиционной и правовой культуры. Они синкретично и неявно включают "нижние", более фундаментальные, слои, но делают это в такой ценностно-завуалированной форме, что могут объединить на других социальных акцентах, на собственных ориентационых основаниях людей, чьи ритуальные, традиционные и правовые ментальные ориентации диаметрально противоположны. Идеология компромиссна и согласительна, она "говорит" с нами - ее потенциальными детьми - о "другом": о новых источниках социального выживания (вместе мы - сила!), о новых (и потому неконфликтных для нас) ценностях, об общих наших (и следовательно объединяющих нас в противостоянии им) врагах, о возможных опасностях и вероятных победах и достижениях. Это тот ментальный слой и тот метасоциальный архетип, который в чистом виде ориентирован на символическую социальную общность и наряду с центростремительной мотивацией имеет преобладающую культурно-ценностную мотивацию "вовне": он основан на энергии мобилизации, привлечения прозелитов, социальной экспансии (достаточно вспомнить христианскую или коммунистическую идею).

Поскольку ценностные ориентации названных крупных общественных групп заметно отличаются, они как бы играют на одной социальной площадке в разные игры, не понимая и часто не приемля правил друг друга.

В России, где "толщина" нижних трех слоев достаточно объемна с точки зрения социального охвата соответствующими архетипами, этот динамичный и во многом революционизирующий архетип "пассионариев" органично входит в систему общественного баланса только при условии высокой энергетической насыщенности. В соответствии с идеями Т.Парсонса, это должен быть информационно-управляющий слой: правители, бюрократы, оппозиционеры и революционеры, которые обеспечивают стабильному социальному телу России постоянные политические "разборки", оживленные переделы зон влияния элит, дворцовые перевороты, реформы и революции сверху, террор и т.п. - короче говоря, все то, что меняет правила социальной игры и заставляет неподатливого увальня традиции (обывательскую, консервативную и долженствующую личность) "шевелиться", ворчать, приспосабливаться, подминать или преклоняться перед новыми социальными установлениями. Может быть, отсюда наш неуемный революционизм, наша "кухарочья" уверенность в умении справиться с проблемами государственного управления, наша доверчивость к тем, кто с театральным апломбом приходит ломать, и наша готовность "подсобить" в этом?

Оставляя в стороне "риторические" вопросы популярного толка, отметим, что эта модель социальных архетипов имеет нечто общее с типологией форм индивидуального приспособления, которые вывел Р.К.Мертон (см.: Социальная структура и аномия). По его оценкам, конформность как вид социально адаптированного поведения распространена тем больше, "чем больше степень стабильности общества...Именно вследствие всеобщей ориентации поведения на основные культурные ценности мы можем говорить о массе людей как об обществе". Инновация вызывается общей ценностной ориентацией на успех, и поведение многих людей в этом контексте строится по правилу "Цель оправдывает средства". Мертон ставит при этом вопрос, связанный с характеристиками стратификации: "...Какие особенности нашей социальной структуры располагают к этому типу приспособления, вызывая более частое отклоняющееся поведение в одном социальном слое и менее частое в другом"? Американская цивилизация "достигающего" типа стимулирует к успеху, но "возможные пути движения к этой цели в значительной степени сведены классовой структурой к отклоняющемуся поведению", к чему преимущественно побуждаются "нижние социальные страты". Ритуализм, как противоположная форма социальной адаптации, выражается в ценностной ориентации не на цели сообщества, а на способы их достижения. "Почти безусловное соблюдение институциональных норм" не позволяет эффективно преуспевать, поскольку "прочное усвоение... моральных наказов общества" очень дисциплинирует, но снижает социальную конкурентоспособность по сравнению с менее щепетильными "инноваторами" и более инициативными "конформистами". Такая позиция, в соответствии с гипотезой Мертона, должна быть преимущественно распространена среди нижнего среднего класса. Ретритисты, отвергающие и культурные цели сообщества, и институциональные средства их достижения, в строгом социологическом смысле не являются членами "общества". Их свобода от конфликта обеспечена отказом от "поиска безопасности, престижа и каких бы то ни было притязаний на достоинства и отличительные признаки". Это в большей степени индивидуальный, нежели коллективный, вид приспособления; он распространен в среде "деклассированных". Мятеж, как тип социально-поведенческой адаптации, "выводит людей за пределы окружающей социальной структуры и побуждает их создавать новую..." Это выражается в сопротивлении старым культурным нормам и институциональным ценностям, связано с организацией возмущенных и бунтующих в революционные группы и относится преимущественно к "представителям класса, набирающего в обществе силу, а отнюдь не самых угнетенных слоев."

Как видим, есть определенные смысловые и структурные параллели, результирующие из разных объяснительных логик. Рассматривая социально-адаптационные стратегии общественных групп как "нормальные" (модель архетипов) или как "отклоняющиеся" (модель поведенческого приспособления к культурным целям и нормам), мы лишь меняем основания и точки отсчета, поскольку игнорирование внешних условий или исключительная ориентация на них могут быть в равной степени ситуативно неадекватными. В среде, контекст развития которой составляет возрождение премордиальных общностей, партикулярный и архаический архетипы поведенческой адаптации (или - конформистский и ритуалистский приспособительные типы) наиболее адекватны, политический и нациумный архетипы (инновационный, ретритистский, мятежный; или: обход правил, отказ от этой социальной игры, изменение системы правил) - менее уместны, поскольку создают ложное институциональное пространство и извращают социальные ценности. В перспективе другой тенденции - объединения разных общностей, их переструктурирования, и глобализации - "чужими", напротив, оказываются социальные консерваторы и ритуалисты. Иными словами, жизнеутверждающая социальная бытийность приемлет и востребует, поощряет и отторгает человеческие объединения на основе адекватности их социокультурной модели выживания генеральным ценностям развития метаобщностей. При этом большую самостоятельную роль играет и эффективность индивидуальной адаптации.

Конечно, реальная жизнь общества не развивается таким механическим образом, и сиюминутные , временные ценности закрепляются в "энергетической" войне социальных групп, их идеалов, норм, ориентаций. Изменение диспозиции, как и социумных ценностных ориентаций, не обязательно происходит в результате активных социальных действий - достаточно отказа от "игры", саботажа, внесения путаницы в "правила". Но каждый из этих механизмов отклонения от нормативов метасоциумной игры становится заявкой на "другую" игру, социальная поддержка которой институционализирует привычные коммуникативные формы, регулируя жизнь сообщества (см. "Понятие общества" Н.Лумана).

Таким образом, "свои" и "чужие", принятые и отверженные, вознагражденные и наказанные, поднятые и опущенные в социальной диспозиции структурируются под влиянием разных по характеру процессов. С одной стороны, общевитальные потребности общества задают изменения конфигурации социального пространства, востребуя новацию либо традицию, материальные или духовные ресурсы, воинственность или толерантность, критичность или веру. Функциональная заданность системы общественного жизнеподдержания (зарплата за работу, награда за службу и т.д.) при этом "трещит" и обычное воздаяние становится невозможным - а дело не только в деньгах, социальной позиции, но и в самоуважении, самореализации, "смысле жизни": рушатся привычные социальные ниши, а для нерефлексивного сознания "распадается мир". С другой стороны, знания и умения выполнять социальные правила, следовательно, "технологично" вписываться в процессы социальной коммуникации и получать все возможные социальные вознаграждения являются самостоятельным механизмом социального внедрения, приобщения, осваивания привлекательных социальных ниш (позиций). Для разных общностей и людей социальная "привлекательность" описывается различными ценностными шкалами, поэтому не все и не всегда считают комфортной позицию "на самом верху"; как показывает социальная практика, бывает и наоборот (социальные психологи, социальные работники, аналитики девиации и депривации строят относительно причин этого свои объяснительные теоретические модели).

Общество не всегда стабильно, и вписываться в меняющиеся правила приходится иначе, чем в привычные. Несмотря на то, что все люди являются "стихийными социологами" - иначе процессы социализации и культуры были бы невозможны, индивидуальное и групповое поведение осознается ими в разной степени - социальная интуиция при этом не менее важна, чем рациональность.

Один из наиболее бесспорных подсознательных (но многими осознанных) социальных ориентиров мы сейчас и рассмотрим.