Влияние индейской культуры на формирование американского варианта английского языка

Потребительское отношение европейцев к североамериканским индейцам, с которыми они вели себя не как иммигранты, а как хозяева, проявилось и в характере языковых контактов, ярко продемонстрировавших различия в менталитете, ценностных ориентациях, стереотипах и поведенческих нормах их носителей.

К моменту заселения Северной Америки европейцами на ее территории функционировало до 50 неродственных языковых семей, а внутри каждой из них - сотни диалектов американских индейцев. С точки зрения Ч. Лерда, только языки Калифорнии могли бы поспорить по своему разнообразию со всеми известными языками Европы [Laird, 1970: 25 - 26]. До сих пор на территории США существуют племена, говорящие на языках алгонкинской, ирокезской, шошонской, эскимосской и других языковых семей.

На первых порах в общении европейцев и индейцев превалировали невербальные контакты. Коренные жители Америки использовали сложную систему знаков и символов для обозначения различных промежутков времени, направления и способов передвижения на местности, предупреждения об опасности, пользовались пиктографией (включая пиктографические календари) и имели намного более богатую, чем у европейцев, систему жестов.

Сложность языковых контактов была обусловлена не только различиями в звуковой, лексической и грамматической системах, но и несовпадением языковых картин мира, явившемся следствием расхождения в менталитетах и формах языкового отражения действительности. Европейцы прибыли в Америку с сознанием своего превосходства и изначально воспринимали индейцев как народ, находящийся на более низкой стадии развития. В языковых контактах с индейцами проявилась “важнейшая установка европейской культуры на сохранение постоянного тождества себя с самим собой, установка вечно сохранять и не потерять себя в потоке смены состояний сознания во времени и в их разнообразии в пространстве” (Мамардашвили, Пятигорский 1997: 105), ставшая своего рода барьером на пути открытого и сознательного восприятия чужой культуры. Все, что индейцы понимали и интерпретировали иначе, чем европейцы, любая “инаковость”, воспринималось как следствие примитивизма и неразвитости.

Во многом именно в связи с языками американских индейцев разгорелись лингвистические споры о том, насколько корректно говорить о превосходстве одних языков над другими. В свое время В. Гумбольдт усматривал в отсутствии у американских народностей буквенного письма неполную сформированность их духа и “несовершенство интеллектуальной направленности” (Гумбольдт, 1985: 419]. Великий ученый считал отсутствие письменности “сдерживающими развитие путами”, которые мешали “воплотить понятия в их общем виде, более энергично и соразмерно использовать расчлененность языка и почувствовать стремление к заботливому обеспечению сохранности языка в памяти посредством зрительных знаков, с тем, чтобы размышление могло спокойнее над ним властвовать, а мысль могла облекаться в более прочные, но в то же время более разнообразные и свободные формы” (указ. соч: 417). Кроме того, он обратил внимание на преобладающую в этих языках тенденцию к частному выражению вместо общего (указ. соч: 419), которую также посчитал проявлением неспособности к абстрактному мышлению и, как следствие, - свидетельством низкого уровня развития сознания индейцев.

Э. Сепир одним из первых высказал возражения против идеи примитивных языков и в качестве примера привел перевод английской фразы “he will give it” на 6 языков американских индейцев. Если разложить эту фразу на грамматические составляющие в соответствии со способами ее передачи в этих языках, она может быть приблизительно представлена следующим образом:

язык вашрам: will him thee to give will;

язык такелма: will-give to thee he-or-they—in future;

язык южный пают: give will visible-thing visible-creature thee;

язык яна: round-thing away to does-or-will done-unto thou-in-future;

язык нутка: that give will done-unto thou-art;

язык навахо: thee to transitive-marker will round-thing-in-future (Crystal 1987: 6).

Точка зрения Э. Сепира была впоследствии поддержана многочисленными исследователями, которые утверждали, что, хотя человечество развивается от примитивного к цивилизованному уровню, языки, напротив, проходят путь от сложного к более простому. Действительно, если считать совершенным языком тот, в котором отсутствуют омонимия и синонимия, все знаки однозначны и присутствует некое логическое тождество между знаком и обозначаемой вещью, тот, который способен преодолеть сложность, многозначность, психологические ассоциации, нечеткость логической формы (Козлова 1972: 62, 68), то английский язык столь же несовершенен, как и языки американских индейцев. С другой стороны, все, что создает неповторимый дух языка, его культурно-национальную специфику, так или иначе связано с его несовершенством. Именно многообразие смысловых связей и ассоциаций, часто алогичных и с трудом поддающихся объяснению, создает неуловимый и загадочный дух языка. В результате “всякая речь в высоком смысле слова есть борьба с мыслью, в которой чувствуется то сила, то бессилие” (Гумбольдт 1985: 378).

Языки американских индейцев, как и европейские, являются достаточными для того, чтобы адекватно выполнять свои функции на уровне соответствующих языковых сообществ. Представители антропологической лингвистики рассматривают языки как инструмент действия, всего лишь один из видов культурного поведения (Kluckhohn 1988: 154). С этой точки зрения нет оснований говорить о преимуществах одних языков перед другими.

“Культура, как и язык - в высшей степени формальны по отношению к сознанию: нечто от сознания попадает в культуру, подвергается тому, что можно назвать культурной формализацией, и становится само культурным формализмом, функционирование которого зависит от того <...>, насколько сильно в нем редуцированы условия жизни сознания. В той мере, в которой это удается, культура выполняет свои задачи” (Мамардашвили, Пятигорский 1997: 187). Различия в способах “культурной формализации” фактов сознания в английском языке и языках американских индейцев проявились по ряду параметров: в выборе доминирующих видов конкретизации высказывания, временной и пространственной локализации предметов, действий и отношений, актуализации способа действия, категоризации предметов и явлений действительности, национально-культурной детерминированности образа мира, этнопсихолингвистической детерминации форм общения и т. д. (Леонтьев 1997: 193 – 196).

Это подтверждается сведениями о языке навахо, в котором, согласно данным американских лингвистов-антропологов, мысль обычно более детальна. Если в английском языке словом rough можно описать дорогу, скалу или шершавую поверхность иного плоского предмета, в языке навахо используется три разных прилагательных. Скорость движения лошади определяется путем выбора соответствующего глагола. Говоря о необходимости починить изгородь, индейцы навахо выбирают специфические формы глаголов для обозначения повреждений, нанесенных живым и неживым субъектом, а также различий в конструкции самой изгороди (Kluckhohn 1988: 163 – 164). В. Гумбольдт считает подобную детализацию следствием неразвитости языка, неспособности достичь той ступени развития, на которой могут быть созданы творения духа (Гумбольдт 1985: 376): “Перегруженное смыслом соединение идей не позволяет легко найти для себя оболочку, чрезмерная податливость и быстрота лишает весомости чувственно воспринимаемое обозначение” (указ соч.: 378). Однако, если встать на точку зрения Гумбольдта и считать это обстоятельство следствием неразвитости мышления, невозможно объяснить, почему в языках американских индейцев действует и прямо противоположная тенденция - использование одного и того же слова для обозначения разных сущностей, например, угреватого лица и неровной поверхности скалы. Очевидно, справедливее говорить о разном характере членения действительности и различиях в характере того, что воспринимается как важное и ценное, а что - как несущественное. Так, для индейцев навахо несущественна последовательность действий во времени, как и несущественно само понятие точного времени. Зато, когда навахо говорит, что ходил или ездил куда-либо, он обязательно уточняет, пешком, верхом, в повозке или на лодке. Если на лодке - уточняется, по течению ли, на веслах или каким-либо другим образом. Индейцы четко различают действия с точки зрения их начала, продолжения, окончания или итеративности. Важную роль играет модальность высказывания. Английское предложение Harry is chopping wood может быть переведено на язык винту (Калифорния) пятью различными способами в зависимости от того, знает ли говорящий об этом понаслышке, наблюдал ли действие сам и т. д., то есть в зависимости от того, насколько сообщение заслуживает доверия. Основными категориями в языке винту являются субъективность/объективность, знание/вера, свобода/необходимость (Kluckhohn 1988: 163).

Важным элементом духа языка является степень его символичности и характер используемых символов, а также функциональная роль символов в отражении национально-культурной специфики. Представление о соотношении индейской и английской картин мира, а также системы их представления на языке символов дает интерпретация 23 псалма. В английском каноническом тексте Библии этот псалом звучит следующим образом:

The Lord is my shepherd; I shall not want. He maketh me to lie down in green pastures: he leadeth me beside the still waters. He restoreth my soul: he leadeth me in the paths of righteousness for his name’s sake. Yea, though I walk through the valley of the shadow of death, I will fear no evil: for thou art with me; thy rod and thy staff they comfort me. Thou preparest a table before me in the presence of my enemies: thou anointest my head with oil; my cup runneth over. Surely goodness and mercy shall follow me all the days of my life: and will I dwell in the house of the Lord for ever.

А вот индейская интерпретация этого псалма с использованием соответствующих символических средств языка:

The Great Father above a shepherd chief is. I am His and with Him I want not. He throws out to me a rope and the name of the rope is love and He draws me to where the grass is green and the water not dangerous, and I eat and lie down and am satisfied. Sometimes my heart is very weak and falls down but he lifts me up again and draws me into a good road. His name is WONDERFUL. Sometime, it may be very soon, He will draw me into a valley. It is dark there, but I’ll be afraid not, for it is between those mountains that the Shepherd Chief will meet me and the hunger that I have in my heart all through this life will be satisfied. Sometimes he makes the rope into a whip, but afterwards he gives me a staff to lean upon. He spreads a table before me with all kinds of food. He puts his hand upon my head and all the “tired” is gone. My cup he fills till it runs over. What I tell is true. I lie not. These roads that are “away ahead” will stay with me through this life and after; and afterward I will go to live in the Big Tepee and sit down with the Shepherd Chief forever. (Lamb, Shultz 1993: 168 - 169).

Приведенное выше сопоставление в известной мере иллюстрирует тезис В. Гумбольдта о том, что “по-разному сформированные языки обладают разной степенью пригодности к той или иной духовной деятельности” (Гумбольдт 1985: 380).

Несмотря на то, что европейцы воспринимали индейские языки с позиций собственного превосходства, последние оказали существенное влияние на развитие американского варианта английского языка и формирование его духа и характера, отличного от британского. Хотя контакты языков, как правило, предполагают взаимное влияние, американские лингвисты отмечают, что в данном случае проявилось потребительское отношение европейцев к индейцам, и английский язык больше приобрел от контактов с 500 языками индейских племен, нежели отдал им. Индейские слова в первую очередь стали способом заполнения лакун для англоговорящих европейских поселенцев. Большинство прямых заимствований было почерпнуто из двух источников: языков Ирокезской конфедерации (Iroquois Confederacy) и алгонкинской группы. Уже в 1603 г. в поселенцы употребляли индейские слова moose и papoose. Некоторое число индейских слов вошло в американский английский через посредство других языков: toboggan - через канадский французский, hammock, maize, barbecue - через испанский и т. д. Заимствованная лексика в первую очередь включала слова, без которых межкультурная коммуникация была бы невозможна: названия растений (banana, catalpa, sequoia), животных (condor, moose, skunk, opossum, raccoon, llama, coyote, bison, caribou, wapiti), жилищ (wigwam, tepee), различные категории людей (squaw, papoose, yankee), события (powwow), природные явления (hurricane). Обращает на себя внимание тот факт, что заимствовались названия из сферы предметного мира, те, без которых европейцы не смогли бы выжить в первые годы без помощи индейцев. Так, “Три индейские сестры”: maize, pumpkin и, squash, а также другие дары индейцев, например, potatoes и tomatoes, стали важными средствами пропитания поселенцев.

В процессе заимствования индейские слова подвергались многоступенчатой ассимиляция: seganku > skunk, wampumpeag > wampum; cawcawwassoughes > coucourouse > caucus; raugroughcum > rarowcun > aracoune > rockoon > raccoon; askutasquash > isquontersquash > squash. Название штата Kansas имело 140 вариантов написания! Судьба индейских заимствований во многом зависела от фонетического облика слова и возможности/невозможности его передачи средствами звуковой системы английского языка. В ряде случаев слова подвергались адаптации на основе народной этимологии, уподобляясь созвучным английским словам. Так, Kappaneddik превратился в Cape Neddick, Moskitu-auke - в Mosquito Hawk, а Oxopaugsgaug - в Oxyboxy. Важной группой заимствований стали топонимы, многие из которых по сей день присутствуют на карте США. Так, названия 26 штатов из 50 и 18 крупнейших городов так или иначе связаны с индейцами.

Интересно отметить, что американские лингвисты рассматривают односложность английских слов как проявление типичных черт представителей англоговорящих наций, их прагматизма и деятельностного подхода к жизни (Kluckhohn 1988: 158), отношения ко времени, восприятия его ценности как своего рода самоцели. С другой стороны, длинные и сложные слова в индейских языках отражают неспешный ритм жизни коренных американцев, их мудрость, обстоятельность и описательный подход к языковой фиксации предметов и явлений окружающей действительности. Некоторые топонимы показались европейцам слишком сложными. Так, до 1916 г. в Нью-Гэмпшире была речка Quohquinapassakessamanagnog, которая, однако, была в конечном счете переименована в Beaver Creek. Справедливости ради надо отметить, что европейцев также привлекала красота и поэтичность индейских слов, их экзотические коннотации, поэтому многие слова прижились вопреки всем законам развития языка. До сих пор жители штата Массачусетс гордятся озером с длинным индейским названием: Chargoggagoggmanchauggauggagoggchaubunagunggamaugg (You fish on that side, I’ll fish on this side, and no one will fish in the middle) (Bryson 1994: 101 – 102).

В то же время богатая система индейских моральных ценностей не нашла своего места среди заимствований. Причиной тому, очевидно, стали глубокие различия в менталитете и ценностных ориентациях европейцев и индейцев, которые легли в основу их многовековых противоречий. Основным из них стало отношение к собственности. Для индейского восприятия действительности было характерно ощущение гармонии с естественным и сверхъестественным в природе, отношение к земле как принадлежности племени, источнику пищи и крова. Для белых одной из базовых ценностей стала частная собственность на землю и ее безжалостная эксплуатация, которую они считали воплощением протестантской трудовой этики. Индейские понятия о чести и морали, способности поступиться ими во имя материальных благ вступили в противоречие с материалистическими запросами европейцев. Однако поразительно, что вводная фраза Конституции США: “We the people of the United States, to form a more perfect Union...” была заимствована из договора 1520 г. - основного закона Ирокезской конфедерации, который начинается словами: “We, the people, to form a union...” (Bryson 1994: 55).

К настоящему времени количество языков американских индейцев сократилось более чем вдвое; при этом насчитывается только 50 языков, на которых говорят по 1000 человек, и лишь несколько - по 10 000 человек. С точки зрения представителей социальной культурологии, эрозии обычно подвергаются те этнические культуры, которые испытывают массированное воздействие извне и не имеют достаточно устойчивой и развитой собственной культуры, способной адекватно отвечать новым жизненным требованиям (Ерасов 1997: 425). М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский полагают, что так называемые “неразвитые” этнокультуры теряют свой язык “не потому что они его “забывают”. а потому, что разрушается символическая жизнь, символические контексты жизни их языка, в которых язык нуждается просто чтобы функционировать как язык <...> Гибель всякой данной культуры осуществляется <...> всегда одним и тем же путем - путем изоляции элементов культуры, то есть когда ушел символизм в результате изменившихся условий жизни, то язык, как изолированный элемент культуры, был тем самым уже обречен” (Мамардашвили, Пятигорский 1997: 190 – 191). Так или иначе, в настоящее время лишь наличие искусственно поддерживаемых резерваций позволяет сохранять образ жизни, культуру и язык американских индейцев. Проводимая в настоящее время в США политика билингвизма, с одной стороны, позволяет американским индейцам сохранять свое культурное наследие, чувство этнической принадлежности и психологической безопасности, лингвистической и познавательной восприимчивости. С другой стороны, ряд исследователей предостерегают против того, чтобы представители национальных меньшинств не попали в “ловушку” собственного языка, таким образов выпав из колеи жизни страны и ограничив возможности собственного развития (Crystal 1987: 366).