Смиренное кладбище
Сейчас завод выглядит почти пустыней. В кузнице грязно и тихо. Никого. Опрокинутая тележка с землей заросла травой.
В других цехах тоже тихо. Как в лесу. Иногда мелькнет чья-то тень. Даже трудно себе представить, что тут что-то производится. Выясняется, что работают в определенные часы в связи с небольшим объемом, с нехваткой комплектующих, ограниченной подачей электроэнергии. Народ, чтобы зря не болтался, не злился и не ломился на Транссибирскую магистраль, которая проходит через территорию ЧТЗ, отпускают в огороды.
Недостроенные здания с черными проемами окон, в которых гуляет ветер, дополняют удручающую картину. У одного из зданий стоит небольшая очередь. В окошко выдают хлеб. Увидев, что я навожу фотоаппарат, тетя зло спрашивает: «Ну че ты тут щелкаешь?» Унизительное положение не нравится никому. «Вот-вот, напиши там в Москве, как мы зарплату хлебом получаем!»
А вот и бывшее «зеркало» — главный конвейер. Громадный, длинный, гулкий. Идешь как по льду, пол грязный и скользкий. Здесь попадаются живые люди. В середине цеха двое рабочих ковыряются в тракторе. Интересуются, зачем я их снимаю. Ловлю себя на мысли, что это первый и, наверное, единственный кадр — тракторостроители за работой.
В конце главного конвейера, где должен выходить новый готовый трактор, еще несколько человек. Ждут работы.
— Одиннадцать часов, а у меня еще руки чистые. Сижу тут на лавочке с восьми. Курю, блин. Одуреть можно, — как-то вяло возмущается водитель-испытатель. Но потом заводится: — Когда такое было? Раньше — давай, давай, вперед, крутились как ошпаренные: план гнали. Работали в три смены, в каждую — по тридцать пять штук. Сейчас, дай бог, десять — двенадцать в день. Говорят, комплектующих нет. Денег не платят давно, не помню уж сколько. Молодые все разбежались, я тут сижу, потому что кто меня в пятьдесят пять лет на работу возьмет?
Говоривший все это как бы в грязный замасленный пол, Владимир вдруг поворачивается и хитро спрашивает: «Ты мне вот что скажи, как такое может быть: я трактор сделал? Сделал. Он, что, никому не нужен, пылится на заводе? Нет, он продан. Где деньги? Ты говоришь — его за металл отдали... Ну не смеши. Какой же дурак что-то без прибыли будет делать. Где навар? У кого нужно...Что они нам плетут про экономику, про разруху в стране, тьфу, противно слушать. Эх, разворовали такой завод».
В разговорах с рабочими надежды не видно совсем. И начальство им толком объяснить ничего не может. Ну не должен такой гигант погибну!
Как оживить завод, они не знают. Одни предлагают излюбленны и невероятный способ — пусть государство заберет, даст денег и грузит. Другие — отменить бартер и убрать все воровские посреднические структуры. Третьи просто восклицают: ну сделайте что-нибудь! Атмосфера, царящая на этом громадном и практически неживом пространстве, — сочетание отчаяния, идиллических воспоминаний и упрямой веры в чудо.
Хочет верить в чудо и главный конструктор Григорий Мицын хотя нынешнее положение завода оценивает как крайне тяжелое «Мы даже не подсели. Подсели — это поза для рывка. Мы на коленях». Конструкторам особенно обидно сознавать свою невостребованность. Если в социалистической экономике весь процесс бы завязан на технику, то сегодня это почти непозволительная роскошь: технический прогресс далеко не всегда совпадает с текущими экономическими целями.
У ЧТЗ своя специфика — крупносерийное массовое производство, основа которого — жесткая линия, конвейер. Ее достоинствам в свое время были быстрота и низкая себестоимость. Главный не достаток — отойти от этой линии нельзя, ЧТЗ не может делать ни автобусы, ни самолеты, а только нечто, основой чему будет трактор, при этом даже какие-то новые детали к этому трактору сейчас практически невозможно внедрить: опять же нужно новое оборудование, на которое нет средств.
Единственный прорыв, который смогли себе позволить челябинцы, — производство на основе тракторов готовых инженерных машин. ЧТЗ оттянул на себя продукцию других заводов, которые из челябинского трактора делали разнообразную технику. Теперь ЧТЗ сам делает и бульдозеры, и трубоукладчики, и мини-тракторы с целым шлейфом оборудования к нему, цепные экскаваторы, погрузчики и т. д. «Мы пытаемся что-то делать. К примеру, выиграли конкурс, который проводило МЧС, вот модель телерадиоуправляемой машины для работы в условиях радиационной зараженности. Будет заказ, будем производить».
Конструкторско-инженерная элита еще не исчезла совсем. Ее представители, как и прежде, считают, что должны видеть на десять лет вперед и работать над теми машинами, которые понадобятся в будущем. Вот только будут ли востребованы их разработки? До- живут ли они в статусе конструкторов до тех времен, когда можно будет оторваться от линии, на которой можно производить только модели сорокалетней давности?
УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ ЛИХОРАДКА
По сравнению с удручающе пустынной обстановкой на территории завода и в цехах здание администрации выглядит просто центром деловой активности. Здесь полно людей. Они снуют по коридорам, оживленно о чем-то беседуют. Двери кабинетов открываются, звонят телефоны. …
Конкурсный управляющий Валерий Платонов выглядит бодро и уверенно. Да, он должен выполнить свою миссию — сформировать конкурсную массу и продать завод. Но он хочет, чтобы при нем завод не останавливался, и рассчитывает на то, что останется на заводе и после того, как на ЧТЗ появятся новые собственники. Он считает, что челябинская техника нужна потребителям хотя бы по той простой причине, что на машины конкурентов — «Катертел лера» и «Комацу» — все сейчас не пересядут. «Мне нужно решить три задачи. Первая — организовать работу завода, поскольку работающий завод более привлекателен для покупателей, чем просто территория и груда металлолома». У Платонова есть идея создать пул из потребителей, которые захотят стать новыми собственниками завода. По мнению Платонова, им выгодно владеть заводом, при этом снизятся издержки, уберется часть посредников, будет гарантия получения необходимой техники. Переговоры ведутся в первую очередь с «Газпромом», а также с РАО «ЕЭС», несколькими нефтяными компаниями, Федеральной дорожной службой.
Вторая задача — в период конкурсного производства повысить эффективность работы, чтобы затраты укладывались в признаваемый рынком уровень. («Мы сегодня газовикам и нефтяникам продаем трактор по 315—330 тысяч рублей, реальная же рыночная цена — 220—250 тысяч».) Для снижения издержек нужно сжать поле производства. Если без какого-то цеха или участка можно обойтись, его просто закроют, людей уволят. Третья задача — найти иностранного партнера и организовать совместное производство.
«Своими силами мы мирового уровня не достигнем», — говорит Платонов. Обидно. А что делать? «Если раньше у меня еще были иллюзии, что нужно собственным умом разрабатывать и самим производить технику, то сейчас я понимаю, что это невозможно. Мозги есть. Нет ни времени, ни денег». Сейчас же выход видится либо в покупке лицензии, либо в организации совместного производства. Такие попытки уже предпринимались на ЧТЗ в 1995 году. Договорились с «Камацу» о выпуске японской техники в Челябинске. Предполагалось, что ЧТЗ будет изготавливать детали для японских машин. На сумму отправленных в Японию деталей планировалось получать недостающие элементы и проводить сборку. Такой подход Платонов намерен возродить. И не только с «Каматсу». Есть предложение американской фирмы по сборке сельхозуборочного комбайна.
Так что ЧТЗ сейчас говорят, как невеста на выданье. Ничего, что старовата, ничего, что хромовата, ничего. Немножко подкрасить, подпереть, авось кто возьмет.
НИКОМУ НЕ НУЖЕН
Задачи конкурсного управляющего и идея создать пул из новых собственников вызывают массу вопросов, на которые сейчас ответить трудно. Зачем тому же «Газпрому», нефтяникам и дорожникам такой гигант, как ЧТЗ, если в ближайшие пять — десять лет, п словам менеджеров, рынок будет принимать только около 3 тысяч машин, а не 35 тысяч, на которые рассчитаны мощности? «Комацу» тоже не нужна такая громадина, в лучшем случае — небольшое сборочное производство. Есть сомнения и в том, что у новых владельцев в ближайшее время появятся средства, которые можно будет вложить в обновление ЧТЗ.
Ясно, что прежнего ЧТЗ-гиганта уже не будет никогда. Вопрос стоит острее: будет ли ЧТЗ вообще? К сожалению, есть все основания ответить и на этот вопрос отрицательно.
Во-первых, Челябинский тракторный — заложник своего славного советского прошлого: огромный завод с жесткой линией, на котором десятки лет не менялись технологии. Отсюда минимальная возможность приспособиться к рынку. Во-вторых, вряд ли в ближайшее время произойдет чудо и производственный сектор насытится деньгами, а бартер и коррупция будут уничтожены. И наконец, существуют ли вообще в природе эффективные собственники, способные в этих чудовищно тяжелых условиях не махнуть на все рукой и заняться личным обогащением, а попытаться вывести огромное производство из коматозного состояния? Впрочем, судьба ЧТЗ решится уже скоро — нынешней зимой или следующей вес- ной, когда его будут продавать.
Ниже приводятся мнение директора Научно-исследовательского тракторного института Н. Щельцина и интервью с директором Чебоксарского завода промышленных тракторов И. Мироновым.
Директор Научно-исследовательского тракторного института Н. Щельцин:
— Еще десять лет назад равных нашей стране по тракторостроительным мощностям не было в мире: мы выпускали около 585 тысяч тракторов — 48% мирового объема. В России восемь тракторных заводов: Владимирский, Липецкий, Волгоградский, Алтайский, Петербургский, Челябинский, Онежский и Чебоксарский. Все имели узкую специализацию, выпускали свой тип тракторов разной мощности. И это были хорошие, надежные машины, которые очень жестко эксплуатировались и потому достаточно быстро выходили из строя. Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что мы около 40 тысяч единиц поставляли на экспорт, и не только в страны СЭВ. Наши тракторы охотно покупали американцы. Сейчас в мире выпускается чуть меньше миллиона тракторов. Россия из 12,5 тысячи произведенных в!((? Году тракторов поставила в ближнее и дальнее зарубежье 2,4 тысячи.
Все российские тракторные заводы находятся в тяжелом состоянии и загружены лишь на 5-7 %
Я считаю, что выход может быть найден в объединении наших заводов. Холдинг или концерн мог бы выработать единую политику, где и что нужно делать для рынка , может быть , чем-то пожертвовать. С позиций чисто арифметических у нас мощности такие , какие могут потребоваться лет через 15-20. И они потребуются, но сегодня они излишни . Мир идет к укрупнению промышленных структур.
Директор Чебоксарского завода промышленных тракторов Н.Миронов:
Директор Н. Миронов считает, что пока не изменится макроэкономический фон бессмысленно говорит об отраслевой особенности:
В каком состоянии находится сейчас отечественное тракторостроение и какова, на ваш взгляд, дальнейшая судьба отрасли?
Я думаю, что логичнее начать разговор не о тракторостроении, а о промышленной политике страны, от которой зависит состояние всех отраслей. Изначально было ясно, что у нас только 20% промышленности конкурентоспособно по международным меркам. Если Россия будет ориентироваться только на сохранение этих отраслей, ТЭКа и некоторых других, то падение остальных не будет компенсировано появлением новых конкурентоспособных производств. Падение идет быстрее, чем рост нового и хорошего. Очевидно, что потенциальный уровень безработицы и спада налоговых поступлений нечем будет перекрывать. Сначала рухнем мы, а затем и финансово-сырьевой сектор. Адекватная реакция – это понимание того, что мы должны мириться с существованием отраслей, которые не в полном смысле слова конкурентоспособны по международным меркам. Должны давать им возможность перестраиваться, проводить реструктуризацию, предоставлять подобающий режим.
Мы-то как раз считали, что основным критерием выделения приоритетной отрасли дона быть реальная возможность для нее стать конкурентоспособной на мировом уровне…
Теоретически вы правы, однако всегда будут предприятия, которые обслуживают локальные рынки. Прежде всего, нужен благоприятный макроэкономический фон для всех, хороших и плохих. Селекция произойдет потом. Я еще раз хотел бы подчеркнуть, что нынешний макроэкономический фон направлен против всей промышленности, потенциально перспективной и неперспективной и внешних рынках и на внутренних.
А что, на ваш взгляд, может изменить этот фон?
Нужна жесткая промышленная политика. Если объем кредитования экономики в развитых странах это 100% ВВП, то у нас около 20%; объем монетизации в Европе —60% ВВП, в Америке100-120%, а у нас - около 15%.
Для того чтобы сделать общий макроэкономический фон благоприятным, нужны два базовых параметра: некий таможенный режим, который изначально не был бы щадящим и не учитывал стартовую слабость нашей промышленности, и нормальная денежная политика, которая сейчас не дает денег для оборота. А это увеличивает для предприятий транзакционные издержки, не дает им возможность платить в бюджет, поставщикам, зарплату.
Ни одно предприятие сегодня развиваться не может, потому что не может брать кредиты. Кредитные ресурсы находятся в дефиците, и они страшно дороги. Дороги не по причине инфляционной составляющей, а в связи с дефицитом денег. Дефицит создается искусственно. Стабильный и дорогой рубль становится самоцелью, идеей фикс. Отсюда нежелание эмитировать рублевую массу в пределах спроса на эти деньги. Отсюда дорогие кредиты. Эту цепочку ножно не замечать, только имея зашоренность. Я такую зашоренность наблюдал, когда дискутировал с господином Ясиным. Он считает, что стабильный рубль это очень хорошо. Пусть все остальное вымрет. Но валютный курс, валютное соотношение, курс рубля — это тактические цели, которые должны обеспечивать политику экономической стабилизации и экономического роста.
Разрушение экономики с суперстабильной национальной валютой — это бред. Меня очень удивляет, что официальные лица, которые сами создали через институт ЦБ дефицит рублевой массы , ипытаются взимать рублевые налоги с предприятий и обеспечивать рублевые платежи по зарплате. Иллюзия, что нехватку денег можно компенсировать иностранными займами, у многих уже прошла. Люди, которые эту иллюзию поддерживали, видимо, еще будут за это отвечать.
Вы призываете к девальвации?
Пока не будет хорошего бюджета, господин Дубинин не согласен кредитовать промышленность, но без подъема в промышленности хорошего бюджета тоже не видать. Это порочный круг, его все равно придется рвать. Но лучше решать все в комплексе. Да, нужно девальвировать рубль, нужно создавать щадящий режим для промышленности, в том числе поднимая таможенные барьеры, а в промышленности нужно проводить реструктуризацию на микроуровне. Господин Кириленко поговорил про промышленную политику, съездил во Францию — и подписал снижение пошлин.
Если мы все это сделаем, нас нужно выкидывать из «восьмерки»....
Я и говорю, чем-то нужно жертвовать.
— Закрывать рынок тоже не очень хочется
А у нас что, есть какая-то альтернатива?
- Ваш взгляд на то, каким должен быть макроэкономический фон, в целом понятен. Но вернемся все-таки к отраслям. Ясно, что поддержать весь спектр промышленности невозможно. И если благоприятный фон будет создан, какие отрасли стоит поддерживать, а какие нет?
— Эту выборку отраслей придется делать на встречном движении сверху и снизу. С одной стороны, у идеологов в официальных Кругах должно быть свое представление, что, на их взгляд, должно составить костяк промышленности, а с другой — они должны смотреть на то, что уже реально растет. Ошибки, наверное, неизбежны. Общее представление о жизнеспособных структурах должно корректироваться с учетом реальной ситуации. К примеру, не сочли тракторостроение приоритетом, а потом оказалось, что там менеджмент так напрягся, что оно стало жизнеспособным. Здесь должна быть определенная гибкость. Вот известный пример: японцы, которые славятся грамотной системной постановкой промышленной политики, в свое время не считали автомобилестроение ударной частью, а потом оказалось, что некая «Тойота» развила такую бурную деятельность, что это оказалось важной составной частью промышленности. Здесь должен быть встречный процесс.
Во-первых, должен быть стартовый фон, который благоприятен для всех; во-вторых, некое стартовое представление о той структуре, которую желательно поддерживать. И корректировка в течение промежутка времени. Может быть, некоторые отрасли будут расти вопреки изначальным представлениям. Этот инструментарий хорошо разработан у тех же японцев. Его просто нужно адаптировать.
Шанс выжить имеет только то предприятие, которое делает нечто, что будет покупаться. У тракторных заводов России есть ре- альные рынки сбыта?
Повторюсь, если мы к российской промышленности будем относиться по стопроцентным международным меркам, останется только 10% этой промышленности. К любому российскому предприятию вопрос о рынках сбыта может относиться с долей условности. С этой долей условности я могу сказать, что у нас есть рынки сбыта и мы продаем то, что продаем за бартер. Более того, мы могли бы продавать больше, имея заемные ресурсы. Перспективы внутреннего спроса хорошие. У нас в стране много чего нужно копать в сырьевых отраслях, много аграрного пахать; внутренний рынок потенциально очень большой, его желательно закрывать отечественными машинами. И учитывать большой задел по большим проектам — Каспийскому, Сахалинскому... Там рынок на нескольколет вперед. Рынок есть. Дорожное строительство — там тоже рынокна много лет вперед, дороги-то у нас плохие. Ясно, что России, помимо высоких технологий, еще придется долго жить за счет сырья. А мы как раз на это ориентированы.Естественно, нужно повышать качество. Мы, к примеру, кооперацию с американским производителем двигателей «Каммингз» и по соответствующим заявкам устанавливаем такие двигатели. Мы развиваем и экспортную составляющую, которой у нас не было. Сейчас мы в Америку отправляем.
— Это реально — поднимать экспорт?
Реально. У нас соотношение цена-качество позволяет это делать. Мы держим цену в 55% от базового конкурента, «Катерпиллера», а качество у нас отстает ненамного. Мы серьезно сменили мо- дельную гамму. Это все мы делаем, но все требует времени.
А можем мы сделать такие тракторы, как «Коматсу» или «Катерпиллер» ?
— Не сейчас, но можем. Почему нет?
—- Понятно, что тракторостроительная отрасль состоит из от- дельных предприятий. Одни имеют шанс, другие — нет. Можно ли уже сейчас провести предварительную селекцию?
— В тракторной отрасли не так много предприятий. Из них, на мой взгляд, сегодня имеют шансы Чебоксарский, Онежский и Волгоградский заводы. Три из восьми — это тоже неплохой результат, если они смогут дойти до финиша.
— А по каким признакам вы выделили эти предприятия?
— После некоторого периода тотальной неопределенности (с 1991 по 1996 г.) вырисовались компании, которые прошли некую адаптацию к рыночным условиям, наметили стратегию. Это обличают такие показатели, как темп роста или стабилизация падения.
Это зависело в основном от управления?
Это комплекс факторов. Это и изначальная рыночная позиция: у одних она отклонялась от оптимума, допустим, на 120 градусов, у других — на 30. Последние смогли начать сведение своей рыночной позиции к той, которая нужна. В значительной степени это зависит и от субъективного фактора — конкретного менеджмента. Что первично, что вторично, трудно сказать. Сегодня в каждой отрасли есть группа предприятий, которые более или менее приблизились к ситуации адаптированное™, но не до конца. Это вопрос будущего.
Челябинский тракторный не входит в ваш список перспективных предприятий. Почему, на ваш взгляд, ЧТЗ не способен адаптирваться?
Во-первых, стартовая жесткость технологий производства. Для них смена моделей (а у них базовые модели сорокалетней давности) — это очень большая проблема, которую ни теоретически, ни практически не решить. Может быть, в эти годы можно было бы маневрировать, но этого не происходило. Там предыдущий руководитель был ориентирован на другие задачи. Не секрет, что такая вещь, как коррумпированность, процветает не только вообще, но и на каждом отдельном предприятии, и отток средств, стартовых ресурсов предприятия, за его предел происходил повсеместно. Я думаю, на ЧТЗ тоже.
— Что вы думаете о возможности покупки ЧТЗ «Газпромом»?
— Однозначный ответ трудно дать. «Газпром» сейчас тоже зашли в угол. Мне кажется, что у него нет денег на эту покупку. Другая сторона вопроса — любому инвестору должно быть ясно, Что ЧТЗ в обозримое время вряд ли может делать что-то новое. Жесткая линия. Перепрофилировать ее на что-то более современное практически невозможно. И зачем это «Газпрому» вообще? В общем, я скептически к этой возможности отношусь.
— А к возможности покупки ЧТЗ японцами?
— Мы ведем переговоры и с «Коматсу», и с «Катерпиллером». Явного интереса не ощущаем. Есть один фактор: созданные в мире мощности избыточны. «Катерпиллер» сам переживал на рубеже 1990-х годов кризис с недозагрузкой, у них были даже забастовки. Они получали государственную поддержку. Я не думаю, что у них есть жизненная необходимость еще что-то покупать. И из всего этого громадного комплекса у них может быть интерес только к какому-то маленькому кусочку.
Вопросы к кейсу. Ответьте на вопросы, позволяющие вам ориентироваться в ситуации.
Какую продукцию выпускает Челябинский тракторный завод? Каковы мощность завода, число рабочих?
Вы считаете, что завод-гигант — это хорошо? Чем больше завод — тем эффективнее производство?
Почему раньше нужно было выпускать столько тракторов, а сейчас нет? Есть ли спрос, рынок для российских тракторов в на- стоящее время?
Возможно ли заводу в период кейса перейти на производство новых тракторов?
Возможен ли крепкий рубль при разрушенной экономике?
Технический прогресс в производстве — это наиважнейшая задача?
Иностранные займы — это благо для экономики и страны в целом?
Что эффективнее поддерживать государству — отрасли, находящиеся в тяжелом положении, или эффективно работающие, развивающиеся отрасли?
Нужны ли защитные, заградительные импортные пошлины для наших отраслей?
При бартерных операциях в соглашениях указывается цена?
Какой вид кризиса мы наблюдаем в кейсе?
Какое происходит изменение среды?
Требуется ли адаптация управления заводом? Если да, какая?