Платон и аристотель в средние века

Здесь необходимо отступление, призванное рассказать о судьбах «химической» натурфилософии Платона и Аристотеля в истории химического знания в средние века. Если александрийская химия как бы забыла о них, восприняв неоплатоническую версию этой философии, то средневековье обратилось к ним, прежде всего к Аристотелю, но прежде окрестив великого язычника.

В самом деле, логическим рубежом алхимического элементаризма можно признать аристотелевское учение об элементах. Хронологически же натурфилософский аристотелизм входит в алхимию во времена высокого средневековья XIII—XIV вв.

Вероятно, учение Аристотеля об элементах, взятое герметической философией как доктрина, усвоено ею как метафора мироустройства, анонимная по существу, но получившая имя Аристотеля. Впрочем, имя Платона куда больше подошло бы для алхимического натурфилософствования, неоплатоническое начало которого бесспорно.

В. П. Зубов отмечает, что качество у Аристотеля не было «оккультным качеством» поздних схоластов [38, с. 129 и ел.]. Но в веках запечатлелось иное. Опустим пока эти века и перейдем к критике Аристотеля — не исторического, а другого, именем которого прикрывались эти века. Иначе говоря, перейдем к критике того, к чему исторический Аристотель прямого отношения не имел, — к послесредневековой критике средневекового перипатетизма.

И. Ф. Генкель, немецкий натуралист XVII—XVIII вв., ученик Шталя, писал: «Когда говорят о соли вообще как о Сложном теле и утверждают, что она состоит из одного или двух видов земли и воды, то получают тем самым реальное и подлинное понятие о соли, коль скоро нам известно, что именно называется землей и что именно называется водой; а тем самым, если я захочу получить какую-либо соль, я буду знать, что для этого нужно иметь в наличии нечто, содержащее землю, и нечто, содержащее воду... Наоборот, если я скажу, что эта соль состоит из острых и игольчатых частиц, более длинных, чем широких, то это отнюдь не поможет мне отыскать такую соль, да и никому другому я не смогу указать, где именно нужно искать такие крючки и острия» [там же, с. 312].

Генкель наносит сразу два удара: один — по Аристотелю, другой — по Демокриту (оба мимо цели). Умозрения древних греков Генкель хочет приспособить к делу: как получить, что взять, что смешать. Но Аристотель ничего подобного и не обещал. Демокрит с его атомами тоже не обещал.

Особенно строг по отношению к Аристотелю Лейбниц (XVII в.), критикующий «варварскую философию» скрытых качеств, похожих на каких-то демонов или домовых, которые способны беспрекословно выполнить все, что от них потребуют,— как если бы часы указывали время благодаря некоей часопоказывающей способности, не нуждаясь ни в каких колесиках, или как если бы мельницы мололи зерно благодаря какой-нибудь там размалывающей способности, нимало не испытывая нужды в таких вещах, как, скажем, жернова [39, с. 63—64]. Но и здесь критика «варварской философии»; ни в коем случае не Аристотеля, отнюдь не физика в его учении об элементах-стихиях, а метафизика: «мета-химика», а не «химика». И лишь Ньютон, согласно Зубову, лучше всего понял Аристотелеву «тетрасомату» — не в качестве отправной точки для причинных объяснений, а в качестве условно-описательной констатации [38, с. 314]. Близок к пониманию Аристотеля и Роберт Бойль (XVII в.). Критикуя гипостазирование отвлеченных элементов — действующих сил — теоретический арсенал «схоластической химии», он сомневается в главном: а есть ли все это и в самом деле в аристотелевских текстах [40, с. 451].

Итак, Аристотель — тысяча лет искусства Гермеса — Бойль... Чем же была заполнена эта тысяча лет? Алхимизированным Аристотелем? Может быть, и не нужно было бы этого алхимического тысячелетия? Может быть, сразу же вслед за учениями Платона и Аристотеля об элементах-стихиях, носителях фундаментальных свойств вещества, могли появиться Бойль и его ближайшее окружение вовсе без того, чтобы самоутверждать себя на отрицании алхимического тысячелетия? — Нет, ибо древнегреческой идеализации было недостаточно, чтобы выйти на идеализацию научную, а Аристотелева миксиса мало для обоснованного смешения во имя получения веществ с заданными свойствами. Могла существовать лишь химия механических смесей с ускользающими подлинно химическими превращениями, бывшими случайными и неосознаваемыми. Так, впрочем, и было: была практическая химия, обходившаяся без умозрений древних. Выходы в химию как науку были перекрыты. Нужна была середина: средние века в культуре, алхимия с ее новой теоретико-опытной («смешивающей») идеализацией в «химическом» оперировании с веществом.

Элементы-стихии следовало перетасовать, перемешать — не мысленно, а руками. Иногда и количественно перемешать. Но как это сделать? Сначала переосмыслить и переименовать, причем так, чтобы новые образы и имена стали вещественней имен старых. Перепутать и не узнать путаницу в путанице, а если и узнать, то счесть ее невиданной дотоле идеализацией.

Неоплатоническая алхимия александрийцев так и поступила. Правда, Аристотелевы начала оказались не причем. Выстроится алхимический космос. И тогда уже неважно, что мы примешаем к земле или воде — воздух или огонь, луну-серебро или золото-солнце. Важно, что верх смешивается с низом, и наоборот, ибо «все — одно», а «одно — все». Александрийская алхимия обходится без Платона и без Аристотеля, хотя и тот, и другой учтены. Вещь и имя сначала отделились друг от друга, а потом вновь слились. Но вещь нашла не только прежнее, но и другое имя, а имя срослось и с этой вещью, и с той. Имя вещи просится в руки, а вещь тяжелит алхимический ум. Начинается оперирование с веществом, но и размышление о веществе. Миксис—химевсис пришли во взаимодействие. А химическое ремесло по-прежнему делает полезные вещи без науки. Оно — пронзительно зрячий слепец, демиург без идеи, хранитель цеховой умелости.

Алхимическая идеализация должна была исчерпать все возможности смешивать несмешиваемое, обнажив нелепость первоначального «бессмыслия». В этом и состоит исторический смысл «бессмысленного» умозрения алхимиков, обеспечивавших впоследствии жизнь Аристотелевых элементов как химических элементов, демокритовскому атому (при полном его отвержении) как атому Резерфорда, Миксису Аристотеля как понятию вещества времен Пруста и Бертолле.

Партингтон лишь наполовину прав, говоря, что ртуть-принцип — не та ртуть, которую находят в Богемии; ядовитая и вызывающая паралич ртуть [41, т. 2, с. 13]. В некотором смысле и та ртуть. В этом трудно различимом смешении вещи и имени вещи — все дело. Хофер (XIX в.) тоже растерян, когда объявляет Аристотеля «логическим отцом алхимиков» и говорит, что «количественные» изменения свойств аристотелевских стихий осуществляют переход одной в другую [19, т. 2, с. 18]. Что значит «количественные», если стихия — только стихия и ни в коем случае не вещь?!

Верно, алхимические начала — не только принципы и не только вещества, но они и качества веществ, тождественные самим веществам. «Сера» — это также и цвет, и горючесть, и твердость, и потенциальная способность соединяться с металлами. «Меркурий» — это и блеск, и летучесть, и плавкость, и ковкость.

Каждое качество не только метафизично. Оно изменяемо руками: нагреванием, ударом, приведением к открытому огню, нажатием, сплавлением одного металла с другим.

И только «соль» — метафизическое жизненное начало, связывающее дух с телом, и то, покуда соль — еще не раствор, а метафизический принцип.

Тело и дух (ртуть-вещество и ртуть-принцип) пребывают в виде некоей вещественной слитности. Физические деструкции тела обязательны. Чтобы лишить тело некоторых его свойств, надо отделить «серу» или «ртуть»: обжечь, закалить, превратить его в известь, окислить. Обыкновенная ртуть содержит посторонние металлы, остающиеся в реторте при ее очистке. Алхимик считает, что это «сера» обыкновенной ртути. Эта обыкновенная ртуть, или живое серебро, должна быть переработана в сулему, которая легко испаряется. Считалось, что именно этой операцией изымался «Меркурий-начало из ртути-металла: чистая духовность и чистая телесность теперь уже воспринимались порознь. Но эта сокровенная операция если и «удавалась», то лишь лучшим, и не одними только рукотворными процедурами, но и с помощью высших сил. Путаница была, но было желание ее же и распутать, хотя и оставалось это желание в области утопических чаяний.

Однако учение об элементах-началах необходимо для главной алхимической процедуры — получения философского камня, материя которого то единая и неизменная, то тройственная, то четверная, или даже семеричная (речь идет об элементном составе). Но для приготовления камня элементы должны быть очень чистыми. Только совершенная сера и совершенная ртуть (принципиальные) могут дать вещество-камень, умножающий духовность в деле восходящей трансмутации металлов.

Двоичность ртути, например, распознается и в ощущаемых обличиях: двойной меркурий снаружи бел, а внутри красен.

Смешение велико, но не беспредельно, ибо каждый раз выдвигается почти химическая установка — тщательно исследуй состав металлов. Только в этом заключается все делание мудрецов.

Конечно, слово состав еще ни о чем не говорит. Его еще надо физически «умертвить» — химически «оживить»: сделать этот состав качественным (вещественным), количественным (вещественным), материально элементным (еще раз вещественным). Но это лишь возможность. Однако залогом ее осуществления была неупорядоченная «вещно-именная» путаница, когда «меркурий» — это и металл, добытый в Богемских рудниках, и начало-элемент, принципиальная ртуть философов, и argentum vivum (живое серебро) для Великого деяния, и метафизическая материя камня — «меркурий из меркуриев».

Но только обыкновенную ртуть можно взять в руки. Видимый мир осязаемых веществ — тоже мир, хотя и не вполне духовный. Джабир, Ар-Рази, алхимики-оксфордцы, алхимики-эскулапы действуют в спиритуалистическом мире, но с веществами, элементами-телами — химическими соединениями. Смещение акцента с духа на вещество — первый этап преобразования алхимических начал как понятий; результат взаимодействия алхимии с натурфилософией и химическим ремеслом. Результат, угадываемый в генотипе алхимии.