Глава четвёртая
ГЛАВА ПЯТАЯ
ХИМИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ ВО II-VI ВЕКАХ
Существует несколько толкований названия химии. Согласно одному, chymeia — наливание, настаивание. Мы слышим здесь отголосок древней практики восточных врачей — фармацевтов, извлекавших соки лекарственных растений. Согласно другому, корень в слове «химия» — khem или kha'me, che'mi или chu'ma, что означает и «чернозем», и «черную страну». Так называли Древний Египет, а с Египтом связывали искусство черных магов, рудознатцев, золотых дел мастеров. Но рядом — и изучение земных недр (лат. hu'mus — земля). Греческий словесный ряд даст нам хюмос — сок; хюма — лнтье, поток, река; а хи'мевсис () — смешивание. Отсюда техника литья металлов, приготовления всевозможных смесей. Наконец, древнекитайское «ким» означает «золото». В этом значении химию можно считать златоделием. Такое толкование за ней и закрепилось.
Самое название алхимия появляется лишь в XII в. и существует вплоть до XVI в. (частица ал арабского происхождения). В системе химического знания Александрийской эпохи, как, впрочем, и в последующие века европейского средневековья, алхимия как особая деятельность обособляется как герметическое искусство. Алхимия составляет существенную часть «герметических» знаний средневековья (наряду с астрологией и кабалой) — от Гермеса Трисмегиста (Трижды Величайшего) — легендарного ее основателя. Изучение александрийской алхимии свидетельствует о ее полифункциональной природе, причем обнаружение ее составляющих приводит к достаточно достоверным соображениям об истоках алхимического искусства. Основные источники алхимии: имитационное злато- и среброделие как особая отрасль химического ремесла; платоновские и аристотелевские умозрения по поводу мира веществ; гностицизм — одиозная раннехристианская еретическая секта; герметизм египетских магов — жрецов позднеэллинистической эпохи. Правда, ни Платон, ни Аристотель не имеют прямого отношения к ранней алхимии. Платон пришел в алхимию в неоплатонической версии. При этом необходимо иметь в виду числовую символику неопифагорейцев, объясняющую алхимический миропорядок. Кроме того, и учение гностиков, взятое алхимией, едва ли выглядело исторически чистым. Бесспорны и ассиро-вавилонские, и зороастристские влияния. Но именно учение гностиков с его жесткой поляризацией мира на исключающие друг друга крайности (добро-зло; материя-дух), при незыблемой кастовости алхимии, способствовало решительному противостоянию алхимии пониманию вещественного мира в формирующемся христианстве.
Примечание. В 1979 г. в издательстве «Наука» вышла наша книга «Алхимия как феномен средневековой культуры». Главы V—IX данного раздела представляют собой химическое истолкование основных материала и идей, развиваемых в этой книге. Приводимые в тексте некоторые достаточно известные фактические сведения из истории ремесленной химии и алхимии заимствованы в основном из источников [7, 18, 55, 88, 96, 97, 102, 103].
Алхимия II—VI вв. естественно включается в состав неоплатонической учености Александрийской Академии. «Изумрудная скрижаль («Tabula smaragdina») Гермеса Трисмегиста — ярчайший документ александрийской алхимии; основополагающий апокриф, время создания которого предположительно относят к XII в. Вместе с тем, по мнению исследователей, именно в этом тексте ассимилируется александрийский алхимический опыт.
Космогонические притязания — характерная черта этого текста, как, впрочем, и других герметических сочинений. Земные предметы скрыты. Лишь иногда дают о себе знать. Вещей, собственно, и нет. Есть лишь пафос грядущего единения «всех вещей — горних и дольних», что обещает «благодатные и удивительные применения... всех вещей этого мира», оказавшихся «в дланях» адепта. Операции с веществом лишь декларируются. Зато образ алхимического космоса целостен и конкретен.
Попробуем в Гермесовой скрижали увидеть Вселенную, прочесть этот текст как мифоэпическое заклинание, свидетельствующее о конструктивных усилиях адепта создать собственную космологию — образ алхимической вселенной.
«1. Не ложь говорю, а истину изрекаю.
2. То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это только для того, чтобы свершить чудо одного-единственного.
3. Точно так же, как все сущие вещи возникли из мысли этого одного-единственного, так стали эти вещи вещами действительными и действенными лишь путем упрощения применительно случаю того же самого одного-единственного, единого.
4. Солнце — его отец. Луна — матерь его. Ветер вынашивает его во чреве своем. Земля вскармливает его.
5. Единое, и только оно, — первопричина всяческого совершенства — повсеместно, всегда.
6. Мощь его есть наимощнейшая мощь — и даже более того! — и явлена в безграничии своем на Земле.
7. Отдели же землю от огня, тонкое от грубого с величайшей осторожностью, с трепетным тщанием.
8. Тонкий, легчайший огнь, возлетев к небесам, тотчас же низойдет на землю. Так свершится единение всех вещей — горних и дольних. И вот уже вселенская слава в дланях твоих. И вот уже — разве не видишь? — мрак бежит прочь. Прочь.
9. Это и есть та сила сил — и даже еще сильнее, — потому что самое тончайшее, самое легчайшее улавливается ею, а самое тяжелое ею пронзено, ею проникновенно.
10. Так, так все сотворено. Так!
11. Бессчетны и удивительны грядущие применения столь прекрасно сотворенного мира, всех вещей этого мира.
12. Вот почему Гермес Трижды Величайший — имя мое. Три сферы философии подвластны мне. Три!
13. Но... умолкаю, возвестив все, что хотел, про деяние Солнца. Умолкаю» [3, т. 2, с. 147—148, лат. текст; 2, т. 1, с. 380].
Можно было бы обосновать все тринадцать тезисов «Изумрудной скрижали» как материал, из которого строится картина мира, как бы преодолевающая сущностную проблему христианского вероучения: разрыв земли и небес, плоти и духа. Конечно же, преодоление это не вполне логично, зато вполне еретично. Но важно самое движение мысли. Этот идейный смысл гермесовой скрижали и есть тот рычаг, опираясь на который, адепт герметического искусства заново творит космос, усматривая его в микрокосмосе запущенных в дело вещей, в то же время божественных и причастных Единому. Это Единое может сжиматься до бесформенного Ничто, но и подыматься до безграничного, тоже бесформенного, Всего, отливаясь в формулу: «Все есть одно» и наоборот. Так, в оперировании над конкретными вещами — о них речь дальше — таится деяние вселенского свойства: в мирке алхимических сосудов — мир вселенский. А раз так, то и требования к вещам практического мирка иные: вещи эти могут быть декоративными, но непременно быть... похожими на вещи действительные. Между тем и дух-Солнце представлен лишь в материи-Луне. И поэтому алхимическая духовность еще слишком груба, материальна. И значит тоже декоративна.
Но в те же самые времена живет вполне настоящая технохимическая практика. Цветовая лжетрансмутация металлов в золото и серебро; окрашивание и амальгамирование; лакирование; изготовление фальсифицированных под золото и серебро сплавов; техника крашения и изготовление пигментов. Используются различные химикалии: натрон (сода), поташ, квасцы, купорос, бура, уксус, ярь-медянка, свинцовые белила, сурик, киноварь, сажа, соединения железа и мышьяка. Технохимикам ведомы свойства семи металлов (Медь, золото, олово, свинец, серебро, железо, ртуть.), со знанием дела их применяют. Получение «искусственного» золота технологически воспроизводимо. Расписаны все стадии этого процесса.
I. Тетрасомия ( — тело). Исходный сплав изготовляется из олова, свинца, меди и железа. Поверхность его черна.
II. Аргиропея ( — серебро; — делаю). Заключается эта стадия в отбеливании «тетрасоматы» сплавлением четвертичного сплава с мышьяком и ртутью.
III. Хризопея ( — золото). Берут «серебро», полученное в результате аргиропеи, и добавляют к нему очищенную серу и «серную воду»; но основная добавка золото — для «закваски».
IV. Иозис ( — томление, брожение). Это окрашивание хризопейного сплава в золотистые тона травлением квасцами или окуриванием (томлением) в специальном приборе — «керотакисе» (вариант: «золочение», или обработка металлических поверхностей специальными реактивами).
Получение «искусственного» золота — главное достижение имитационного технохимического ремесла.
Технохимия этой поры представлена в двух папирусах III в. «Лейденский папирус X», переведенный и прокомментированный М. Бертло {Найдена 1828 г. в Фивах; прочитана 1885 г. [4, т. 1, с. 3-73].}, содержит сто рецептов, предписывающих приемы золотоподобных имитаций.
Более универсальным источником является «Стокгольмский папирус» {Найден в 1830 г. Переведен и прокомментирован в 1908 г. [5, т. 1, с. 7 и ел.]. }, содержащий 152 рецепта, из которых только 9 посвящены золотоподобным имитациям; 73 — подделкам драгоценных металлов и жемчуга; 70 — главным образом пурпурному крашению тканей.
Этими папирусными сводами, собственно, и исчерпывается александрийская техническая химия, лишь в смысле цели совпадающая с алхимией. Даже беглый взгляд на тексты этих сводов и текст «Изумрудной скрижали» убеждает нас в том, что мы имеем здесь дело с разными «специальностями». Правда, и в той, и в другой цель — золото. Но если для алхимика — это лишь повод для космических построений, то золото для технохимика — практическая цель, связанная, однако, не с метафизической трансмутацией, а с реальными химическими превращениями. Может быть, и по этой причине заклинаний в папирусах почти нет. Между тем герметические тексты Александрии — заклинание сплошь.
Лейденский и Стокгольмский папирусы, с одной стороны, и «Изумрудная скрижаль», с другой — почти чистые «жанры». Другие тексты свидетельствуют о начинавшемся и тогда взаимодействии мистифицированной алхимии и практической технохимии. Должно, конечно, прибавить к этому взаимодействию третий компонент, а именно теоретико-философскую мысль неоплатоников первых веков новой эры (Плотин, Прокл, Ямвлих) об эманации Единого, иерархии духовно-вещественных ценностей, формирующих картину мира. Здесь следует особо подчеркнуть антиатомистическую тенденцию неоплатонизма, сохранившуюся в алхимии и в последующие времена. Плотин (III в.): «...Каждая вещь состоит из материи и идеи. Это подтверждает также индукция, показывающая, что уничтожающаяся вещь сложна. Например, если чаша распадается на [слитки] золота, а золото превращается в воду [расплавляется], то и вода требует соответствующего превращения. Необходимо, чтобы элементы были или идеей, или первой материей, или состояли из материи и идеи. Но идеей они не в состоянии быть, ибо как могли бы они без материи иметь объем и величину? Но не в состоянии они быть и первой материей, ибо они подвержены уничтожению. Стало быть, они состоят из материи и идеи, а именно, они — идея по качеству и форме, материя же — по субстрату, который не определен, поскольку он не идея» [6, т. 1, с. 543]. И как следствие: «...атомы не могут иметь значение материи, так как они вообще не существуют, невозможно созидать из атомов другое естество, помимо атомов...», «...никакой демиург ничего не создает из материи, лишенной непрерывности» [там же, с. 544].
Алхимик — конструктор Вселенной — нуждался в сплошном материале, в «Едином», которое, по Плотину, есть «потенция всех вещей» [там же, с. 551]. Или: «Материя должна быть не сложной, а простой и по своей природе чем-то единым, ибо таким именно образом она лишена всего» [там же, с. 545]. Путь к этому единому — экстатический путь: «...будет чудом постичь его (единое.— Авт.) вне бытия. Обращая на него свой взор, наталкиваясь на него в его проявлениях, умиротворяйся и старайся больше понять его, постигая его непосредственно, и обозревай сразу величие его в том, что существует после него и благодаря ему» [там же, с. 552].
Олимпиодор (VI в.) переводит мысль Плотина в алхимический план, считая, что элементы Аристотеля суть принципы тел, но не всякий принцип есть элемент. В самом деле, неделимые [атомы] для некоторых философов являются принципами вещей, но это не элемент. Принцип должен быть источником активности порождаемых вещей. Таким образом, элемент — и материальное, и духовное начало. Атом же — бездуховен и поэтому тоже немыслим для алхимического спиритуализма. Именно золото Олимпиодор считает единым принципом миростроительства [7, с. 364]. За этим стоит учение о ртутно-серном элементаризме, утвердившееся в пору зрелого средневековья.
Конечно же, учение о четырех элементах выглядело у алхимиков как учение наставительное. Живая проблемность обернулась косной догматикой. Но если и в самом деле принять учение об элементах началом алхимического теоретизирования, то сказать об этом начале нужно.
Диалог Платона (V—IV в. до н. э.) «Тимей» изучен всесторонне. Подчеркнем лишь то в «Тимее», что могло бы заинтересовать алхимика, обратись он и впрямь к Платону. Но дело в том, что и Платона, и Аристотеля алхимик читал в окостеневшем виде — из вторых рук. «Огонь, вода, земля и воздух — это видимые тела» [8, т. 3 (1), с. 487],— прочел бы он там. Качества четырех элементов формулируются как пределы ощущений каждого, когда смерть одного есть жизнь другого, ибо «огонь живет смертью земли, воздух живет смертью огня, вода живет смертью воздуха, земля — смертью воды» [там же, с. 504]. Таков круговорот первоэлементов в «Тимее». Их как бы нет. Они — лишь метафора идейного мироустройства. Зато есть их гармонические формы. Свет именно такая форма огня: «Боги замыслили, чтобы явилось тело, которое несло бы огонь, не имеющий свойств жечь, но изливающий мягкое свечение, и искусно сделали его подобным обычному дневному свету» [там же, с. 485]. Огонь демиурги искусно сделали подобным свету. Огонь (свет) предстает как изделие. Огонь как стихия-начало бесплотен. Зато огонь — носитель свойств огнистости. Он — качество без вещи, его несущей. Он — принцип, идея. Платоновские начала — это и эстетические принципы, ибо из них ваяется космос, но не как из глины четырех сортов.
Реальный мир — лишь одна из возможностей демиурга. Но возможностей много. Что мог взять из платоновских стихий алхимик для своего космоса? Почти ничего, ибо с платоновскими началами нельзя обращаться, как с вещами. Зато можно манипулировать с идеями, как это и делал демиург. Такая мысль пришлась бы алхимику по душе, прочти и в самом деле он этот диалог.
И все-таки в «Тимее» изложен ...весь златоискательский план той алхимии, которая много веков спустя возникнет.
«Положим,— говорит Платон,— некто, отлив из золота всевозможные фигуры, без конца бросает их в переливку, превращая каждую во все остальные; если указать на одну из фигур и спросить, что же это такое, то будет куда осмотрительнее и ближе к истине, если он ответит: «Золото», и не станет говорить о треугольнике и прочих рождающихся фигурах как о чем-то сущем, ибо в то мгновение, когда их именуют, они уже готовы перейти во что-то иное, и надо быть довольным, если, хотя бы с некоторой долей уверенности, можно допустить выражение «такое» ...Природа принимает любые оттиски... отпечатки по образцам вечно-сущего» [там же, с. 491].
Но алхимик усмотрел бы здесь и свое, алхимическое. Если бы отливки были сделаны из разных металлов, то золото — их эссенция, а отличия в форме — их акциденции, устранимые рукотворными процедурами, укорененные в идее трансмутации. Если же, как в этом случае, металл — един, т. е. золото, то и оно — только оно — существенно, ибо прибавки — дело рук. Незыблема лишь идея «золотости» — квинтэссенции; элементы-стихии — пока за текстом и пребывают в метафорической необязательности. До поры.
«Среди всего того, чему только что было дано название плавких жидкостей, есть и то, что родилось из самых тонких и самых однородных частиц, а потому плотнее всего: эта единственная в своем роде разновидность, причастная блеску и желтизне,— самое высокочтимое из сокровищ, золото, которое застыло, просочась сквозь камень. У золота есть и производное: по причине своей плотности оно твердо и отливает чернотой, а наречено оно адамантом. По свойствам своих частиц к золоту ближе всего [род], который, однако, имеет не одну разновидность, и притом он в некотором отношении плотнее золота; вдобавок он еще и тверже, ибо в нем есть небольшая примесь тонкой земли, но легче по причине больших промежутков в его недрах: это — один из составных родов блестящих и твердых вод, а именно медь. Когда содержащаяся в меди примесь земли под действием дряхления снова отделяется и выступает на свет, она именуется ржавчиной» [там же, с. 502].
Это «алхимическое» место у Платона уже дает сравнительную «химико-аналитическую» и «физико-химическую» характеристику золота, алмаза, рудничной меди. При этом свойства вещи поставлены в зависимость от ее состава (не от состава в нынешнем смысле, а от качества: чернота, твердость...). Золото в этом ряду — эталон. Медь — лишь ухудшенный эталон. Тут-то и могут понадобиться «умные» руки алхимика, способные вылечить ее, обратив ее в золото. Но это — лишь возможный гипотетический подтекст.
Если у Платона свойства идеального золота функционально связаны со свойствами идеальных начал, то мир Аристотеля (IV в. до н. э.) реальней. «Способностью ощущения, — говорил Аристотель, — душа различает тепло и холод, т. е. то, некоторое отношение чего есть плоть; существо же плоти душа различает иной способностью, или существующей отдельно от способности ощущения, или находящейся с ней в таком отношении, как ломаная линия сама с собой, когда она выпрямляется» [9, т. 1, с. 434]. Это — руками проверяемый принцип, но не кирпич мироздания, из которого можно что-то выстроить. Принципы смешиваются, но смешиваются в принципе — не только руками. Химия как «химевсис» (смешение) отсюда еще не следует. Даже к постижению сущности вещей учение об элементах пути не открывает.
