Глава третья мифологические истоки учения об элементах «стихии» - рубеж между мифом и наукой

'Стихии' - рубеж между мифом и наукой  Стихии в мифоэпичсскнх космогониях  Вода н Океан  Огонь и Прометен

В историческое исследование «древней химии» мы включаем главу, посвященную анализу мифологических истоков античного учения об «элементах-стихиях». Не подлежит сомнению, что проблема генезиса химии может быть правильно поставлена и продуктивно решена только в том случае, если она формулируется в рамках более широкой проблемы — генезиса теоретического мышления вообще. В ионийской натурфилософии VI в. до н. э. эти две проблемы оказываются теснейшим образом связанными, и это указывает нам конкретный материал исследования. При этом на первый план выдвигается, конечно, учение об элементах-стихиях. В следующей главе читатель найдет подробный анализ этого учения, как оно сформировалось в античной натурфилософии, развивалось вместе с ней и получило систематическую разработку в теории элементов Аристотеля. Но тема «стихий» оказывается, кроме того, весьма продуктивной и с точки зрения интересующей нас здесь проблемы генезиса научного мышления. Раскрывая генетическую ретроспективу этой темы, мы не только предохраним себя от поспешного модернизаторства в истолковании натурфилософских «первосубстанций», но, быть может, сумеем ближе подойти к тому трудно уловимому рубежу, которым разделены (но также и связаны — это-то и важно) мифологизирующее мышление архаики и теоретизирующее мышление классики.

Мы обращаемся к мифу, следовательно, не ради некоей полноты обзора, а из насущной необходимости. «Ремесло», «наблюдения», «заимствования с Востока», «гениальные догадки спекулятивной фантазии»,— все это нисколько не помогает понять, почему «вода» или «огонь» наряду с каким-то «апейроном» заняли в ионийской натурфилософии место универсального принципа, начала. И это останется непонятным, пока мы не заметим, что, прежде чем стать «субстанциями» философов, эти стихии уже имели субстанциональное значение внутри мифического мышления. Они подсказывают нам, что мы имеем здесь дело с типом мышления, еще глубоко погруженным в.стихию мифа. За теоремой о стихии (например, утверждение ее в качестве начала всего) ясно проглядывает мифологема (знание о ней как о родителе всего). Праотец Океан так же легко оборачивается водной бездной, как в космической «воде» Фалеса проступают его родительские черты.

Ферекид, Фалес, Диоген Аполлонийский, Пифагор, Эмпедокл живут стихией мифа и знают, что «все полно богов» [1, 11, А22]. Напротив, философы типа Анаксимандра, Парменида или Анак-сагора могли вдумываться в понятийный смысл первостихий, высвобождая из них категории «единого», «целого», «начала», «бытия», «качества», «формы» и т. д. С течением времени —у пифагорейцев V—IV вв. до н. э., у Парменида, а впрочем, вполне ощутимо уже и у Гераклита — эти две возможности мышления, мирно уживавшиеся у ионийцев в мифопонятии «воды» или «воздуха», приходят в активное взаимодействие и обнаруживают свою несовместимость.

Элеаты отмечают как бы второе начало греческой теоретической философии, поскольку после них собственно теоретическое стремление решительно противополагается мифопоэтическому и приобретает принципиальную автономию. Однако еще и Платон в рамках своей теоретической философии остроумно и глубокомысленно использует дремлющую в философских понятиях мифопоэти-ческую силу. Лишь всегда и везде трезвый Аристотель решительно устраняет эти «игрушки» и впервые излагает учения ионийцев как чистых теоретиков, мысливших по канонам аристотелевской эпистемологии и вслепую нащупывавших категории аристотелевской метафизики. Дело здесь не столько в искажении исторической правды, в непозволительной модернизации, сколько просто в том, что Аристотель как философ-теоретик стремится открыть в прошлом все, относящееся к теоретической стороне мышления, оставляя прочее не как не бывшее, а как не относящееся к делу.

Подобным образом поступаем и мы, когда анализируем греческую натурфилософию как форму научного мышления и, в частности, как своеобразную форму химической теории. Мы в этом случае руководствуемся современным, хотя, быть может, и достаточно ослабленным, понятием химической науки и пытаемся подвести под это понятие систему натурфилософских представлений. Рассматривая прошлое с позиций современных понятий, не надо забывать, что и нашим современным понятиям предстоит оправдаться перед лицом прошлого. Иными словами, для нашей конкретной темы существенно постоянное испытание в процессе исторического исследования современного понятия химической науки, постоянное переосмысление ответа на вопрос: что такое химия?

Чтобы этот вопрос не был риторическим, чтобы не удовлетворяться абстрактным расширением этого понятия, необходимо максимально затруднить подведение античной элементологии под современную концепцию превращения веществ. И наибольшую трудность в этом отношении представляет как раз мифологи», ческая сторона «стихий».

Дело в том, что мифологическое прошлое не остается в стихиях каким-то случайным и незаметным моментом. Мы часто склон-ны видеть в мифе наивный способ, выдуманный первобытным человеком для объяснения гнетущих или поражающих его явлений. Но миф прежде всего не объяснение, а прямой и вполне надежный способ видеть, понимать и жить. Для другого способа просто не было места, и существует очень сложная проблема: как вообще возможно было возникновение такого разительно иного способа отношения к миру, каким является научно-теоретическое мышление? Как бы там ни было, но если этот переворот произошел, он мог произойти только внутри мифа — в его формах, его средствами и на его основе.

Миф преодолевался в размышлении над миром мифа, а не в свободном разглядывании естественных вещей, потому что для древнего человека вообще нет никакого мира помимо мира мифа. Любая вещь и любое событие существуют или не существуют лишь в той мере, в какой они находят себе место в мире мифа.

Поэтому и учение об элементах-стихиях, развитое ионийцами, извлечено ими из размышления над мифическими началами и развито в форме космогонии. Не потому природная вода и влага утверждены Фалесом в качестве первоосновы, что, наблюдая природные процессы, он в мощном полете интеллектуальной фантазии или в тощем поползновении гипотетической индукции пришел к такому выводу. Напротив, именно потому, что в древнейших тео-космогонических системах, как мы сейчас увидим, первовода, или первовлага, всегда уже лежала в начале всех начал, можно было увидеть эту изначальность в любой природной воде. Мифический смысл первоводы заранее отождествляет все разнообразные «воды», и попытка сформулировать его производит впечатление «научного обобщения». Но Фалес ничего не «сводил» к одной «субстанции», его первовлага — деятельная [1, 11, В.15], одушевленная [там же, В.22], господствующая [там же, А.35] — издревле лежала в основе многих космогонических мифов, и дело состояло скорее в том, что они, эти древнейшие мифы, вновь привлекли к себе внимание мыслителей.