Предмет философии

Предмет философии, т. е. круг стоящих перед ней проблем, четко, конкретно и доступно раскрывается в публичных лекциях современного испанского философа и публициста Хосе Ортеги-и-Гассета (1883—1955), яркого представителя влиятельных направлений философской мысли конца XIX — начала XX ст. — «философия жизни» и философская антропология, которые публикуются под названием «Что такое философия?». Конечный вывод, к которому приходит испанский мыслитель, таков — «философская проблема безгранична не только по объему — ибо она охватывает все без исключения, но и по своей проблемной интенсивности. Это не только проблема абсолютного, но абсо­лютная проблема...».

Вопросы и задания:

1. Какое определение дает философии X. Ортега-и-Гассет?

2. Каким важнейшим признаком наделяет автор любую философскую проблему и что он под этим подразумевает?

3. Каким образом специфика проблем, стоящих перед философией, делает ее «основной потребностью нашего разума»?

4. Как рассматривает философия свой предмет? Какова конечная цель философского размышления?

Первым приходит на ум определение философии как познания Универсума <...>. Формально я понимаю под Универсумом «все имеющееся». То есть философа интере­сует не каждая вещь сама по себе, в своем обособленном и, так сказать, отдельном существовании, — напротив, его интересует совокупность всего существующего и, следова­тельно, в каждой вещи — то, что ее отделяет от других вещей или объединяет с ними: ее место, роль и разряд среди множества вещей, так сказать, публичная жизнь каж­дой вещи, то, что она собой представляет и чего стоит в высшей публичности универсального существования <...>.

Когда мы спрашиваем, что такое «все имеющееся», у нас нет ни малейшего представления о том, чем окажется это имеющееся. О философии нам заранее известно одно: что имеется и то, и другое, и третье, и что это как раз то, чего мы не ищем. Мы ищем «целое», а то, что перед нами, всегда не целое. Об этом последнем нам ничего не извест­но, и может быть, среди всех этих фрагментов, которые у нас уже есть, нет наиболее для нас важных, важнейшего из всего, что имеется...

... все существующее и находящееся здесь, данное нам, присутствующее, явное — это, в сущности, только кусок, осколок, фрагмент, обрубок. Глядя на него, нельзя не за­метить, не почувствовать его изъяна. В любом данном нам бытии, в любом явлении мира мы обнаруживаем глубокий след излома, свидетельство того, что это часть и только часть, мы видим рубец его онтологического [здесь: бытийственного. — К. К.] увечья, к нам вопиют страдания кале­ки, его тоска по отнятому, его божественная неудовлетво­ренность <...>.

Весь этот зал в целом присутствует в нашем восприя­тии. Он кажется — по крайней мере нам — чем-то законченным и достаточным. Он состоит из того, что мы в нем видим, и ни из чего более... Но если затем мы, покидая этот зал, обнаружим, что за его дверями мир кончается, что дальше за этим залом нет ничего, даже пустого простран­ства, наш потрясенный разум испытает шок... Вероятно, в нашем восприятии рядом с явным присутствием видимо­го нами интерьера скрыто присутствовал общий фон, ис­чезновение которого мы не можем не заметить. Иными словами, этот зал даже в непосредственном восприятии не был чем-то законченным, а был лишь первым планом, вы­ступающим на общем фоне, который мы имели в виду, ко­торый в виде скрытого дополнения уже существовал для нас, обрамляя то, что мы на самом деле видели. Этот об­щий окружающий фон сейчас не присутствует, а соприсут­ствует. И в самом деле, всякий раз, когда мы видим нечто, это нечто появляется на скрытом, темном, огромном фоне смутных очертаний, и это есть просто мир, фрагментом, осколком которого он является...

То же происходит с реальностью внутри нас, с нашей психикой. В каждый момент мы видим лишь ничтожную часть нашего внутреннего бытия: возникающие у нас в этот миг мысли, испытываемые нами страдания, бледный образ, рисуемый нашим воображением, чувство, во власти которого мы теперь находимся, — лишь эту жалкую горстку вещей встречает наш взгляд, обращенный внутрь; вместо себя мы видим лишь плечо, заслоняющее наше полное настоящее Я, которое скрыто от глаз, подобно лежащей внизу долине или горе, заслоненной другими горами...

Таким предстает перед нами мир: он не самодостаточен, не служит основанием для собственного бытия, а кричит о том, что ему не достает, провозглашает свое небытие, вынуждает нас философствовать; ведь философствовать — значит искать целостность мира, превращать его в Универсум, придавая ему завершенность и создавая из части це­лое, в котором он мог бы спокойно разместиться.

Ортега-и-Гассет X. Что такое философия? — М. 1991. - С. 77, 86-87, 97-99.

Известно древнегреческое происхождение слова «филосо­фия» — «любовь к мудрости». В приведенном ниже отрывке из диалога древнегреческого философа Платона (428/427—348/ 347 гг. до н. э.) «Пир» во время дружеской вечеринки сотрапез­ники, среди которых известный философ Сократ, обсуждают природу любви. Тем самым в художественно-образной форме поднимается вопрос о предмете «любомудрия», о том, чем за­нимается философия.

Вопросы и задания:

1. Определите, как понимается здесь любовь: откуда она возникает и на что направляется? На что с такой точки зрения должна быть нацелена «любовь к мудрости» (что является предметом философии, кругом стоящих перед ней проблем)?

2. На какой из известных вам признаков философии указывает развиваемый Платоном взгляд?

3. Сравните платоновский подход к предмету философии мнением на этот счет X. Ортеги-и-Гассета.

Прежде всего, люди были трех полов, а не о двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще тре­тий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бран­ным, — андрогинны, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование обоих полов — мужского и женского. Тогда у каждого человека тело было округлое, спи­на не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары ..., а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано. Передвигался такой человек либо прямо, во весь рост, — так же, как мы теперь, но любой из двух сторон вперед, либо, если торопился, шел колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперед <...>.

Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов...: это они пытались совершить восхождение на небо, чтобы напасть на богов.

И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как посту­пить с ними, и не знали, как быть: убить их, поразив род людской громом, как когда-то гигантов, — тогда боги лишатся почестей и приношений от людей; но и мириться с таким бесчинством тоже нельзя было. Наконец Зевс, насилу кое-что придумав, говорит:

— Кажется, я нашел способ и сохранить людей, и по­ложить конец их буйству, уменьшив их силу. Я разрежу каждого из них пополам, и тогда они, во-первых, станут слабее, а во-вторых, полезней для нас, потому что число их увеличится. И ходить они будут прямо, на двух ногах. А если они и после этого не угомонятся и начнут буйствовать, я, — сказал он, — рассеку их пополам снова, и они запрыгают у меня на одной ножке.

Сказав это, он стал разрезать людей пополам, как раз­резают перед засолкой ягоды рябины или как режут яйцо волоском. И каждому, кого он разрезал, Аполлон, по приказу Зевса, должен был повернуть в сторону разреза лицо и половину шеи, чтобы, глядя на свое увечье, человек становился скромней, а все остальное велено было залечить.... И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь... Вот с каких давних пор свойственно людям любовное влечение друг к другу, которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу.

Итак, каждый из нас — это половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, и поэтому каж­дый ищет всегда соответствующую ему половину <...>.

Причина этому та, что такова была изначальная наша природа, и мы составляли нечто целостное.

Платон. Пир // Собр. соч.: В 4 т. — М., 1994. — Т.2. — С. 98-101.