9 Марта 1926 года Планировка «Немой сцены»

Мейерхольд. Когда я просматривал ремарку Гоголя к «немой сцене», я убедился, что я правильно наметил основные четыре группы среди участников этой сцены. 1. Группа испугавшихся (городничий, Анна Андреевна, Марья Антоновна, Земляника, судья, почтмейстер); 2. Группа довольных происшествием (купцы, Люлюков, Коробкин, жена Хлопова, жена Коробкина, гостьи, Ермолаева¹⁰⁹, кумушки); 3. Группа бессознательных, тупых, но тупо подтянувшихся (Христиан Иванович, Бобчинский, Добчинский, Мишка, Авдотья — с разинутым ртом, Аксинья); 4. Группа пьяных, которых застали врасплох, гостей (два купца, военные, Жаров, штатские, музыканты, лакеи). Особняком (пятый) может быть Растаковский.

Среди них есть тот элемент, который и во всех этих треволнениях не заботится о своем жаловании, а вон те — вдались в смакование этой вещи. Эти растерялись — это те, которые здесь, в уездном городе, живут по назначению, и новое начальство для них то, что их заставляет застыть в полужесте. Эти четыре группы основные, но в их пределах можно использовать точнее и ремарку Гоголя. В ней все эти моменты отмечены. Он не мог давать рецепта для всех — это ремарка драматурга. Но разумеется, поскольку он был, несомненно, и режиссер, он внес туда и режиссерские указания. Этот лес, из которого не выберешься, он пытается озарить, дать типичные моменты группировки. И поскольку он прибавляет рисунок, он остался на полпути и не доканчивает своей работы и как режиссер, и как художник. Но как художник он не обладал качествами Кипренского, Венецианова, Федотова. Он изображал в старом жанре, и его рисунок остается технически театральным наброском¹¹⁰.

Он все же стремился наметить основные группы, которые совпадали бы с характерами персонажей, и сделал это довольно широко. Например, вопрос — куда включить Коробкина. Ясно выражено, что Коробкин в этой ситуации помещен должен быть во вторую группу — довольных происшествием. Группа испугавшихся. Тут могут быть только разные градусы испуга. Он включает в нее ряд людей и намечает различие градусов. «Городничий посередине в виде столпа с распростертыми руками и закинутою назад головою»¹¹¹, на него столбняк напал, потому что для Гоголя это самая важная нота. Но иные градусы — Земляника, «наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся», или судья — уже другой градус: «Судья с растопыренными руками», присевший {89} почти до земли и сделавший движение губами, как бы хотел просвистать или произнести: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Если сравнить испуг судьи с испугом Земляники или городничего — три разных случая в одной группе.

Группа довольных происшествием — Коробкин, «обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и одним намеком на городничего», «три дамы, гостьи, прислонившиеся одна к другой с самым сатирическим выражением лиц, относящимся прямо к семейству городничего».

Я очень доволен, что, не читая ремарки, наметил четыре группы. Не доволен, что в первой засъемке забыли дам. Тут «прислонившись одна к другой», а у нас в первый раз была ошибка — дам делили мы кавалерами, чтобы не группировать дам вместе. Надо сделать специальные группы женские — свахи, кумушки, всякие дамы, которым наметить каждой свой план, чем кто будет. И они тем очень довольны, что тут произошло.

Теперь Добчинский и Бобчинский. «С устремившимся друг к другу движением рук, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами». Было бы правильно отнести их в группу тупых, тупо относящихся к событию. Они не охвачены испугом, толстокожие, он не дошел до какой-то нити в их нервной системе, и реакция застопорилась. Произошел какой-то шок в их нервной системе, не дошло до конца и застряло. Так, так. Мимика. Руки дрожат, лицо тупое, напряженно трясутся, как вобла.

Некоторые фигуры можно сделать свежими, там особенно, чего нет у Гоголя и что мы прибавим, что даст остроту контраста — все пьяные например. Мы не будем показывать кутежа, не так, как в «Лесе». Это может происходить по ту сторону дверей, за дверями. Намеки были в «Доходном месте»¹¹², когда с салфеткой выходит. Там видно — у одного бутылка, у дамы какой-то блюдечко с мороженым, слуга может попасться с подносом, на котором стоят стаканчики допитые и недопитые. И это покажет, что компания застигнута врасплох. Тут танцуют. Можно показать несколько человек пляшущих, в бальном платье, поворотили голову, прервали танец. Это нейтральные люди.

Помимо четырех групп в данной композиции надо показать, что здесь был кутеж, пьянство шло и люди здесь застигнуты как-то врасплох. Один наливает в стакан, кто-то допивает, третий не доест яблока. Мне потому и важно было вечеринку устроить. При таком задании очень ответственная вещь — мимика. Она будет очень заметна. Как бы там ни сделал Петров¹¹³, ясно совершенно — ответственность ляжет на актеров. На куклах будет поверх маски положен грим, костюмы, все тела будут в рост человека. Нужно, чтобы была выбрана мимическая игра, иначе мы слишком выдаем секрет. Мы чуть не попались на этом. Я и Гарин сваляли дурака, когда Темерин нас снимал¹¹⁴. Исполнитель роли городничего должен попозировать, сам подумать, чтобы это было интересно. Стоит столбом «с распростертыми руками и закинутой назад головой». Этот градус должен быть выполнен внимательно, иначе мы зафотографируем, Петров выполнит — и спасения нет. Петров внизу работает, ждет, чтобы вы ему позировали, и вдруг вы придете и не то дадите. Важно знать поворот головы, положение рук, ракурсы. Эти куклы такие, что эти поправки мы сделать в состоянии, и потом до известной степени это можно, но весь секрет в маске, в голове. Конечно, не нужно делать комических гримас, это не нужно. Вся «немая сцена» должна быть выполнена с чрезвычайной серьезностью. Затем мы туда прибавим аксессуары — {90} контрабас, скрипку, подносы, чем-то уставленные, дадим в руки бутылки, стаканчики, блюдечки, яблоки. Это интересно, но эти вещи будут зависеть уже не от актера. Это предметы игры, убранство, которое лежит на ответственности художника. Комическое перестает быть комическим. Я не знаю примерно Коробкина. Это игра мимическая — усмешка по адресу городничего. Обычно все пыжатся, черт-те что проделывают — это не выходит, потому что у них задача посмешить, а не выразить отношение. Да и вообще теперь все время выясняется, что тут комическое иного порядка, тут не комизм каламбуров, это, скорее, трагикомедия. Мы не делаем установку на комическое начало, все на серьезном. Осип серьезен, так что тут не бестактности. Хлестаков серьезен, потому что эта канитель касается его в материальном отношении, он в заботе получить денег. Анна Андреевна всерьез заинтересована, кто приехал — с усами, полковник. Все люди очень серьезно озабочены. Судья действительно {91} серьезен. Лука Лукич очень хорошо совпадает с таким планом. Он серьезный человек, он возмущается, когда там идет речь об учителях, он не может справиться с этой оравой. И во взятках Лука Лукич не смешон, там есть уже трамплин в другую область. Я не вижу никакого элемента комического.

Вот только теперь, когда мы скажем, что нет смешного, мы заявляем собственную трактовку. Почтмейстер, разве он смешон? Он чтением писем удовлетворяет свою любознательность, получает от этого удовольствие. Он человек серьезный. Мы будем подходить к каждому явлению как к серьезному. Публика будет недоумевать, и, если будет смех (а смеяться, конечно, будут), это не тот смех, [как] хотя бы в Аркашке, который старается рассмешить публику. И когда вы будете на площадочке в 4 на 5 аршин, где ни встать, ни сесть, ни повернуться, то вы по необходимости переведете свою игру на величайшую серьезность. И когда сменится площадка, когда явятся Бобчинский и Добчинский, смех восторжествует — будет восхитительно, что актер всерьез, не комикуя, вскрывает по-новому образ. Будет очень хорошо, что в рассказе, который ведет Козиков, все остановки на подробностях, и он долго не говорит о главном. И когда он рассказывает, что жена трактирщика родила и такой пребойкий мальчик, кажется, что он сам рожал вместе с ней. И самый рассказ, поскольку он все время останавливается и не доходит до конца, тоже своего рода разрешение от бремени, рождение ревизора, и когда они потом стараются доказать, что Хлестаков и есть ревизор, должно быть такое впечатление, что это родильный приют, все тужатся…

Первая группа — Земляника, судья. Вы тоже можете прорепетировать — точно такой же жест, который вы повторяете. Какой-то жест, который для вас характерен.

Почтмейстер. Он может отрезветь. До вас добрались. Почтмейстер письмо распечатал. Вам нужен почтовый конверт в руки. Он под мухой приходит. Он пьяница. Это условный знак.

{92} Козиков [Бобчинский] и Добчинский — в группе тупоумных. Они где-то в стороне сошлись. Они не замечать общества должны, недоуменно вопрошая друг друга застыли. Они совпадают в выражении своего состояния.

Охлопков [Растаковский]. У него характерная мимическая игра. Нет испуга. Он готов, идет в бой. Он первый подает руку, он лезет без доклада. Он носит большую шапку, больше ничего (больная шея?). Ему [не] меньше ста лет. У него черные усы и коротенькая трубка. Волосы войлоком слежались. Это не обязательно. Такие черты могут быть взяты. Можно ему стеклянные глаза. Я думал об этом. Я видел, помню, не то в Афинах, а может быть, в Италии, в Риме, скульптуры со стеклянными глазами. Это интересно. Здорово, чтобы у Растаковского глаза заблестели. И надо сказать, чтобы Петров сделал качающуюся голову. Эти детали надо посмотреть.

Люлюков — по новой редакции, мы изобразим его хохлом, и роль переведем на украинский язык. Жестикуляции у него не будет. Когда он с Хлестаковым — он не боится.

Гостья — Ермолаева. Это особо злорадствующие. Это должно решать с художником — двух человек выбрать, ниже ростом, повыше, чтобы разнообразие просачивалось.

Купцов — три купца злорадствующих — во вторую группу. В группу нейтральных — напившихся купцов, а то очень пачками купцы, военные, Жаров [Заезжий офицер] подвыпивший, штатские танцующие, музыканты и лакеи.

Лакеи — часть в третьей группе, часть — в четвертой.

Контрабас с флейтой, часть подносов с продуктами — бутылки, яблоки.

Веер — военный держит в руках веер и обмахивает даму, и можно дать шевеление веера при мертвой фигуре, это мехами можно сделать.

Не пугайтесь — я вспомнил еще чисто эстетический момент, как вкусовую приправу. При шести мужчинах двух дать во фраках с белой грудью. Надо выделить в костюмах белое пятно. У военного какая-нибудь красная грудь густого цвета, фартук такой — забыл, как называется.

Мишка — третья группа. Авдотья — с разинутым ртом, глупо разинула рот, как у резиновых игрушек, у котика есть — разинет рот и пищит. Рядом с Авдотьей, из-за спины городничего, вся семейка — Аксинья. Два разинутых рта. Они должны дать опору.

Мишка пил из бутылки. Он потихоньку пил.

Итак, давайте, может быть, воспользуемся беседой и доработаем те характеристики, которые не ясны. (На чей-то вопрос, очевидно Охлопкова.) Растаковский, конечно, очень старый. Он старше, чем Чехов в «Петербурге», который играет там очень древнего старика¹¹⁵. Он, по автору, служил при Екатерине. Его надо сделать очень старым.

Охлопков. Когда он старик, он может хрипеть?

Мейерхольд. Его можно сделать таким стариком, который так высок, что сделался молодым. Он так весь высок, что стал [как] хорошо движущийся скелет, хорошо прилажены кости. Ему не шестьдесят, не восемьдесят лет, а сто, сто тридцать — вот какой возраст. Тогда, понятно, сухой, отчетливые движения. Лицо может быть очень приятное, кости выделяются, видно, как он похудел. Шалит (неопрятен?), но это не сближает с детьми. Никто так ловко не сближается с детьми, как старики. {93} Его можно застать свободно играющим в лошадки. Грим и тональность неизвестны, но мотив ясен, если доразвить, можно сделать спектакль. Это задача гримировщика, а в смысле тональности он может очень легко говорить.

Я знал одного старика, мне было лет шесть-семь, а ему сто с чем-то. Он приехал из Москвы в Пензу на лошади, то есть верхом, не в бричке. И вот что случилось. Он отморозил все пальцы, и ему ампутировали их. Он был абсолютно прямой, не горбился совершенно, и лицо все в морщинах, вроде географической карты, можно было выводить рисуночки на щеках. У кого-то из старых живописцев, отыскать надо — какой-то художник XVIII века, кажется французский, — есть такие. Сохранился его автопортрет. У него есть старики и другие, и он сам себя сделал. Очень красивый, совершенно замечательное лицо, веселые детские глаза. И такого было бы очень любопытно дать.

Охлопков. Передавая старика, надо все-таки стараться [его] сделать особыми приемами. Образ его выпадает из молодых. Только своеобразное здоровье. Я очень жду планировки.

Мейерхольд. Планировка будет очень скромная¹¹⁶. Он ставит себя на пороге к двери. Обращается с просьбой — какой-то картуз держит, {94} перчатки. Он надел на себя все обмундирование. Он похож на человека, который встал из гроба. В гроб всегда клали в мундире парадном. Он, вероятно, в гробу спит и иногда ложится в таком мундире, и вот может встать из гроба. Вот интересная есть штука. У детей, когда бывает скарлатина с осложнениями, вставляют серебряную трубочку. У него такое же — серебряное — горло, и он свистит иногда. Иногда заткнет. Он простудился, в больницу съездил, ему делали операцию и дали такую трубку. Иногда он репетирует — вставляет трубку, затыкает. Он человек с таким аппаратом. Всякая такая ерунда, какие-то сюрпризы. Оттого он и живет так долго. Это должно давать какую-то прелесть. Его в университете показывают, приглашают. Он на этом наживает, такой гонорар берет. Даже в Америке, кажется, в то время таких аппаратов не было. Такой анахронизм в театре — прекрасная вещь. Взять Шекспира. У него есть примеры. Примитивно, но и тогда так делали.

Слонимский¹¹⁷. А интересна реакция Хлестакова.

Мейерхольд. Он иногда попугивает Хлестакова — вынимает и свистит. Тогда Хлестаков падает в обморок, отшатывается. А это почему он вынимает? Плохо сработано, на пять фраз хватает, а потом пробовать надо, действует ли машинка. И в костюме должно быть впечатление голубоватого. За сто лет утерял, и он подмешивает — игрушечные ордена с настоящими. У него плохо дело. Это можно здорово сработать. В основе костюма — трико. Он скелет, каркас. Это было бы очень интересно. Надо, чтобы сделали ортопедию, ногу на пружинах, чтобы было впечатление, что у него одна нога ненастоящая. И надо так сделать, что где-то настоящий кусок, где-то ортопедия, но частями. И машинка, и голый череп. Никакой бороды — он на всю жизнь обрился. Важно, чтобы лысая голова. Он придет в парике и вместе с картузом снимет. Он не репетировал и прическу снимет. Положит облачение и не страшно браться. Мне кажется, образ ясен. Только придумать надо еще и добавить, чтобы костюм уже осуществлялся, а тип ясен. Он — «секунд-майор» — хорошо придумано. Что такое «секунд-майор»? […]

Завтра мы будем на сцене вас ставить, и Темерин придет снимать. Завтра со Шлепяновым будем уже компоновать «немую сцену» окончательно. Завтра, если ошибся, — уже навеки ошибся. Никакого поворота не будет.

(Старковскому.) Теперь не будет связи с монологом. Какое ваше поведение в «немой сцене»? Сообщение вы получили в письменной форме. Ваш вопрос повис в воздухе. Пауза. Вы распечатали письмо, вы сделали мимическую игру — недоуменно смотрите на пакет. Вы не понимаете. Круги в глазах. При получении письма характерна осторожность иногда, прежде чем читать его текст, хотят побыть наедине с письмом. Конверт читают, как будто хотят анализ сделать: какая бумага, какая печать. Так и тут. А может быть, это мистификация, а может быть, это не по адресу, может, сон? Затем идет сообщение публике — идет содержание письма. Такие есть в кинематографе элементы. Это чтобы сделать переход к «немой сцене». Я думаю это сделать монтажом света. Но световую аппаратуру надо поискать в СССР, а то нужно иметь специальные фонари, которые, не знаю, можно ли достать в РСФСР или даже в СССР. Кто-нибудь, может, займется этим, я не возьмусь искать.

Мы сделаем монтаж света, а потихоньку в глубине соберем куклы. И тут используем особое изобретение Шлепянова. Он изобрел его для {95} «Доходного места», мы должны были его там пустить, но там оно как корове седло, а тут пригодится. Значит, справа налево пойдет ширма из досточек, которые мы прикрепим на тросах горизонтальных, высоко. Она будет двигаться, и будут возникать большие буквы, и так составится текст жандарма: «Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице». И будет такая текучесть текста. Некоторые буквы будут ползти медленно, другие быстрее. Тут нужен строгий ритм. Будет как на рояле: известная пропорциональность в появлении слов и стук по каким-то деревянным клавишам. И вот это будет напряжение, напряжение приезда — такое, как деревянными молотками стучат, отрывисто и прочно. Так приведем весь текст, отстучим. Мы сделаем маленькую дверку в середине, в самой ширме, которая раскроется, и вы в нее уйдете. Может быть, повесим и опять закроем. Я не знаю, как устроим, но мы вас уберем. {96} Публика не заметит. Они текст будут читать. И когда все уйдут — «немая сцена». Тут нужно какую-то музыку плюс освещение. Тут звуковой элемент сильно поможет. Тут мы осуществим колокольный звон. Вы еще присутствуете. Вы давно приказали, но дело идет по инстанциям, надо было священника спросить и так далее, потом языки раскачивали, и они грохнули в ту самую минуту, когда письмо принесут. И этот трезвон услышит тот, кто принесет письмо. Он высунется в окно и будет ждать — горит город или не горит. Дается штора. Затем колокола будут некоторое время греметь. Потом надо дать сигнал, по которому выедут все фигуры. Тут уже ответственность ляжет на инженерию, на Состэ. Актеры умерли. И будем держать при полном освещении. Пусть изучают. И нужно будет вкомпоновать вас с письмом в руках. Это письмо, которое только что видели, признают. И за вами почтмейстер, которому можно дать почтовый конверт — цвет тот же самый, желтый, заметный, {97} с красными печатями, громадными, сургучными. И эти бумаги вкомпонуем в фигуры. Это будет разрешение вопроса, а то что мы будем мучиться, изобретать. Это важно. Это всегда зазвучит. И мы можем держать сцену сколько хотим. А то и одну минуту, и полминуты всегда не выходит. Получаются живые фигуры в некоторых театрах лучше, а некоторых хуже. И всегда кто-нибудь да пошевелится — это расхолаживает публику.

У нас публика скажет: «А мы-то думали, что жандарм придет». А вы думали, что с перьями явится, — нет, с перьями не будет. А то всегда говорили этот текст и всегда срывалось. И рассказывайте всем, кто ни спросит, что не будет жандарма¹¹⁸. Все возмущаться будут. Вот я думаю так.