1. Сущность познания а) познание как отражение действительности в сознании людей

Все идеи извлечены из опыта, они - отражения действительности, верные или искаженные.

Энгельс Ф. Из подготовительных работ к «Анти-Дюрингу». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 629

Подобно основным формам бытия, г-н Дюринг считает также возможным вывести всю чистую математику непосредственно из головы, априорно, т. е. не прибегая к оныту, который мы получаем из внешнего мира...

Что чистая математика имеет значение, независимое от особого опыта каждой отдельной личности, это, конечно, верно, но то же самое можно сказать о всех твердо установленных фактах любой науки и даже о всех фактах вообще. Магнитная полярность, состав коды из водорода и кислорода, тот факт, что Гегель умер, а г-н Дю­ринг жив,— все это имеет значение независимо от моего опыта или опыта других отдельных личностей, даже независимо от опыта г-на Дюринга, когда последний спит сном праведника. Но совер­шенно неверно, будто в чистой математике разум имеет дело толь­ко с продуктами своего собственного творчества и воображения. Понятия числа и фигуры взяты не откуда-нибудь, а только из дей­ствительного мира. Десять пальцев, на которых люди учились считать, т. е. производить первую арифметическую операцию, представляют собой все, что угодно, только не продукт свободного творчества разума. Чтобы считать, надо иметь не только предметы, подлежащие счету, но обладать уже и способностью отвлекаться при рассматривании этих предметов от всех прочих их свойств кроме числа, а эта способность есть результат долгого, опирающе­гося на опыт, исторического развития. Как понятие числа, так и понятие фигуры заимствованы исключительно из внешнего мира, а не возникли в голове из чистого мышления. Должны были суще-

95

ствовать вещи, имеющие определенную форму, и эти формы долж­ны были подвергаться сравнению, прежде чем можно было прийти к понятию фигуры. Чистая математика имеет своим объектом про­странственные формы и количественные отношения действитель­ного мира, стало быть — весьма реальный материал. Тот факт, что этот материал принимает чрезвычайно абстрактную форму, может лишь слабо затушевать его происхождение из внешнего мира. Но чтобы быть в состоянии исследовать эти формы и отноше­ния в чистом виде, необходимо совершенно отделить их от их содержания, оставить это последнее в стороне как нечто безраз­личное; таким путем мы получаем точки, лишенные измерений, линии, лишенные толщины и ширины, разные а и Ь, х и г/, постоян­ные и переменные величины, и только в самом конце мы доходны до продуктов свободного творчества и воображения самого разу­ма, а именно — до мнимых величин. Точно так же выведение мате­матических величин друг из друга, кажущееся априорным, дока­зывает не их априорное происхождение, а только их рациональную взаимную связь. Прежде чем прийти к мысли выводить форму цилиндра из вращения прямоугольника вокруг одной из его сто­рон, нужно было исследовать некоторое количество реальных прямоугольников и цилиндров, хотя бы и в очень несовершенных формах. Как и все другие науки, математика возникла из практи­ческих потребностей людей: из измерения площадей земельных участков и вместимости сосудов, из счисления времени и из меха­ники. Но, как и во всех других областях мышления, законы, абстрагированные из реального мира, на известной ступени разви­тия отрываются от реального мира, противопоставляются ему как нечто самостоятельное, как явившиеся извне законы, с которыми мир должен сообразоваться. Так было с обществом и государством, так, а не иначе, чистая математика применяется впоследствии к миру, хотя она заимствована из этого самого мира и только выражает часть присущих ему форм связей,— и как раз только поэтому и может вообще применяться... Представления о лини­ях, поверхностях, углах, многоугольниках, кубах, шарах и т. д.— все они отвлечены от действительности, и нужна изрядная доза идеологической наивности, чтобы поверить математикам, будто первая линия получилась от движения точки в пространстве, первая поверхность — от движения линии, первое тело — от дви­жения поверхности и т. д. Даже язык восстает против этого. Мате­матическая фигура трех измерений называется телом, corpus solidum по-латыни, следовательно — даже осязаемым телом, и, таким образом, она носит название, взятое отнюдь не из свободного воображения ума, а из грубой действительности.

Энгельс Ф. Анти-Дюринг.—

Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 20, с. 36—39

96

Единственным содержанием мышления являются мир и законы

мышления.

Общие результаты исследования мира получаются в конце этого исследования; они, следовательно, являются не принципами, не исходными пунктами, а результатами, итогами.

Энгельс Ф. Из подготовительных работ к «Анти-Дюрингу».—

Маркс Я., Энгельс Ф. Соч., т.20, 630

Результаты геометрии представляют собой не что иное, как естественные свойства различных линий, поверхностей и тел, resp.^x их комбинаций, которые в значительной своей части встре­чались в природе уже задолго до того, как появились люди (радио­лярии, насекомые, кристаллы и т. д.).

Энгельс Ф. Из подготовительных работ к «Анти-Дюрингу».—

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с.631

Идея, будто познание может «создавать» всеобщие формы,;

заменять первичный хаос порядком и т. п., есть идея идеалистиче­ской философии. Мир есть закономерное движение материи, и наше познание, будучи высшим продуктом природы, в состоянии только отражать эту закономерность.

Ленин В. И. Материализм и ампириокритицизм,—

Полн. собр. соч., т. I8, с. 174

...Материалистическая теория, теория отражения предметов мыслью, изложена здесь с полнейшей ясностью: вне нас существу­ют вещи. Наши восприятия и представления — образы их. Про­верка этих образов, отделение истинных от ложных дается прак­тикой.

Ленин В. И. Материализм и ампириокритицизм.—

Полн. собр. соч., т. 18, с. 109—110

«Материалистическая теория познания,— писал И. Дицгеи,— сводится к признанию того, что человеческий орган познания не испускает никакого метафизического света, а есть кусок природы, отражающий другие куски природы». Это и есть материалистиче­ская теория^ отражения в познании человека вечно движущейся и изменяющейся материи,— теория, вызывающая ненависть и ужас, клеветы и извращения всей казенной, профессорской философии.

Ленин В. И. К двадиатипятилетию смерти Иосифа Дицгена.-

Полн. собр. соч., т. 23,с.119

----------------------------------------

1 -- respective — соответственно. Ред.

97

...Махисты — субъективисты и агностики, ибо они недостаточ­но доверяют показаниям наших органов чувств, непоследователь­но проводят сенсуализм. Они не признают объективной, независи­мой от человека реальности, как источника наших ощущений. Они не видят в ощущениях верного снимка с этой объективной реаль­ности, приходя в прямое противоречие с естествознанием и откры­вая дверь для фидеизма. Напротив, для материалиста мир богаче, живее, разнообразнее, чем он кажется, ибо каждый шаг развития науки открывает в нем новые стороны. Для материалиста наши ощущения суть образы единственной и последней объективной реальности,— последней не в том смысле, что она уже познана до конца, а в том, что кроме нее нет и не может быть другой. Эта точка зрения бесповоротно закрывает дверь не только для всяко­го фидеизма, но и для той профессорской схоластики, которая, не видя объективной реальности, как источника наших ощуще­ний, «выводит» путем вымученных словесных конструкций понятие объективного, как общезначимого, социально-организованного и т. п. и т. д., не будучи в состоянии, зачастую и не желая от­делить объективной истины от учения о леших и домовых.

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм.—

Полн, собр. соч., от. I8, с. I30

Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Позна­ние есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстрак­ций, формирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука=„логическая идея") и охватывают условно, приблизительно универсальную законо­мерность вечно движущейся и развивающейся природы. Тут дей­ствительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание чело­века, =мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc. Человек не может охватить== == отразить == отобразить природы всей, полностью, ее „непосред­ственной цельности", он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы; научную картину мира и т. д. и т. п.

Ленин В. И. Философские тетради.—

Полн. собр. соч., т. 29, с. 163—164

Идея (читай: познание человека) есть совпадение (согласие) понятия и объективности („общее"). Это — во-1-х.

Во-2-х, идея есть отношение для себя сущей (=якобы самостоя­тельной) субъективности (=человека) к отличной (от этой идеи) объективности...

98

Субъективность есть стремление уничтожить это отделение

(идеи от объекта).

Познание есть процесс погружения (ума) в неорганическую

природу ради подчинения ее власти субъекта и обобщения (по­знания общего в ее явлениях)...

Совпадение мысли с объектом есть процесс: мысль (=человек) не должна представлять себе истину в виде мертвого покоя, в виде простой картины (образа), бледного (тусклого), без стремления, без движения, точно гения, точно число, точно абстрактную мысль.

Идея имеет в себе и сильнейшее противоречие, покой (для мышления человека) состоит в твердости и уверенности, с которой он вечно создает (это противоречие мысли с объектом) и вечно преодолевает его...

Познание есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Отражение природы в мысли человека надо понимать не „мертво", не „абстрактно", не без движения, не без противоречий, а в вечном процессе движения^ возникнове­ния противоречий и разрешения их.

Ленин В. И. Философские тетради.—

Полн. собр. соч., от. 29, с. 177

б) ПОЗНАВАЕМОСТЬ МИРА И АГНОСТИЦИЗМ

...Вопрос об отношении мышления к бытию имеет еще и другую сторону: как относятся наши мысли об окружающем нас мире к самому этому миру? В состоянии ли наше мышление познавать действительный мир, можем ли мы в наших представлениях и понятиях о действительном мире составлять верное отражение действительности? На философском языке этот вопрос называется вопросом о тождестве мышления и бытия. Громадное большинство философов утвердительно решает этот вопрос. Так, например, у Гегеля утвердительный ответ на этот вопрос подразумевается сам собой: в действительном мире мы познаем именно его мысли­тельное содержание, именно то, благодаря чему мир оказывается постепенным осуществлением абсолютной идеи, которая от века существовала где-то независимо от мира и прежде него. Само собой понятно, что мышление может познать то содержание, кото­рое уже заранее является содержанием мысли. Не менее понятно также, что доказываемое положение здесь молчаливо уже со­держится в самой предпосылке. Но это никоим образом не мешает Гегелю делать из своего доказательства тождества мышления и бытия тот дальнейший вывод, что так как его мышление признает правильной его философию, то, значит^ она есть единственно

99

правильная философия и что, в силу тождества мышления и бы­тия, человечество должно немедленно перенести эту философию из теории в практику и переустроить весь мир сообразно гегелевским принципам. Эту иллюзию он разделяет почти со всеми другими философами.

Но рядом с этим существует ряд других философов, которые оспаривают возможность познания мира или, по крайней мере, исчерпывающего познания. К ним принадлежат среди новейших философов Юм и Кант, и они играли очень значительную роль в развитии философии. Решающее для опровержения этого взгля­да сказано уже Гегелем, насколько это можно было сделать с идеа­листической точки зрения. Добавочные материалистические со­ображения Фейербаха более остроумны, чем глубоки. Самое же решительное опровержение этих, как и всех прочих, философских вывертов заключается в практике, именно в эксперименте и в промышленности. Если мы можем доказать правильность наше­го понимания данного явления природы тем, что сами его произво­дим, вызываем его из его условий, заставляем его к тому же слу­жить нашим целям, то кантовской неуловимой «вещи в себе» приходит конец. Химические вещества, образующиеся в телах животных и растений, оставались такими «вещами в себе», пока органическая химия не стала приготовлять их одно за другим; тем самым «вещь в себе» превращалась в вещь для нас, как, например, ализарин, красящее вещество марены, которое мы теперь получа­ем не из корней марены, выращиваемой в поле, а гораздо дешевле и проще из каменноугольного дегтя. Солнечная система Коперника в течение трехсот лет оставалась гипотезой, в высшей степени веро­ятной, но все-таки гипотезой. Когда же Леверье на основании данных этой системы не только доказал, что должна существовать еще одна, неизвестная до тех пор, планета, но и определил по­средством вычисления место, занимаемое ею в небесном простран­стве, и когда после этого Галле действительно нашел эту плане­ту, система Коперника была доказана. И если неокантианцы в Германии стараются воскресить взгляды Канта, а агностики в Англии — взгляды Юма (никогда не вымиравшие там), несмотря на то, что и теория и практика давно уже опровергли и те и другие, то в научном отношении это является шагом назад, а на практи­ке — лишь стыдливой манерой тайком протаскивать материализм. публично отрекаясь от него.

Энгельс ф. Людвиг Фейербах

и конец классической немецкой философии.—

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 283—284

Количество и смена вытесняющих друг друга гипотез, при отсутствии у естествоиспытателей логической и диалектической подготовки, легко вызывают у них представление о том, будто

100

мы не способны познать сущность вещей... Это свойственно не одному только естествознанию, так как все человеческое познание развивается по очень запутанной кривой, и теории вытесняют Друг Друга также и в исторических дисциплинах, включая фило­софию,— на основании чего, однако, никто не станет заключать, что, например, формальная логика — бессмыслица.— Последняя форма этого взгляда — «вещь в себе». Это утверждение, что мы не способны познать вещь в себе (Гегель, «Энциклопедия», § 44), во-первых, выходит из области науки в область фантазии. Оно, во-вторых, ровно ничего не прибавляет к нашему научному по­знанию, ибо если мы не способны заниматься вещами, то они для нас не существуют. И, в-третьих, это утверждение — не более чем фраза, и его никогда не применяют на деле. Взятое абстрактно, оно звучит вполне вразумительно. Но пусть попробуют применить его. Что думать о зоологе, который сказал бы: «Собака имеет, по-видимому, четыре ноги, но мы не знаем, не имеет ли она в действи­тельности четырех миллионов ног иди вовсе не имеет ног»? О мате­матике, который сперва определяет треугольник как фигуру с тре­мя сторонами, а затем заявляет, что не знает, не обладает ли этот треугольник 25 сторонами? 2х2 равняется, по-видимому, 4? Но естествоиспытатели остерегаются применять в естествознании фра­зу о вещи в себе, позволяя себе это только тогда, когда они вы­ходят в область философии. Это — лучшее доказательство того, как несерьезно они к ней относятся и какое ничтожное значение имеет она сама. Если бы они брали ее всерьез, то a quoi bon¹ во­обще исследовать что бы то ни было?

С исторической точки зрения это имело бы некоторый смысл:

мы можем познавать только при данных нашей эпохой условиях и лишь настолько-, насколько эти условия позволяют.

Энгельс Ф. Диалектика природы.—

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 555—556

Когда Негели утверждает, что в природе существует, вероятно, множество таких форм движения, которых мы не способны вос­принять нашими чувствами, то это жалкая отговорка, равносиль­ная — по крайней мере для нашего познания — отказу от закона о несотворимости движения. Ведь эти невоспринимаемые формы движения могут превращаться в доступное нашему восприятию движение! В таком случае было бы без труда объяснено, например» контактное электричество!

Энгельс Ф. Диалектика природы.—

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., m. 20, с, 551

-------------------------------------

¹ — для чего. Ред.

101

Познание. У муравьев иные глаза, чем у нас, они видят хими­ческие (?) световые лучи («Nature» от 8 июня 1882 г., Леббок), но мы в познании этих невидимых для нас лучей ушли значительно дальше, чем муравьи, и уже тот факт, что мы можем доказать, что муравьи видят вещи, которые для нас невидимы, и Что доказатель­ство этого основывается на одних только восприятиях нашего глаза, показывает, что специальное устройство человеческого глаза не является абсолютной границей для человеческого по­знания.

К нашему глазу присоединяются не только еще другие чувства, но и деятельность нашего мышления. С этой последней дело обсто­ит опять-таки точно так же, как и со зрением. Чтобы знать, что паше мышление способно постичь, совершенно не нужно через сто лет после Канта стремиться к определению границ мышления пз критики разума, из исследования орудия познания; это столь же бесполезно, как бесполезно со стороны Гельмгольца в недостаточ­ности нашего зрения (которая ведь необходима: глаз, который видел бы все лучи, именно поэтому не видел бы ровно ничего) и в устройстве нашего глаза, ставящем нашему зрению определен­ные пределы, да и в этих пределах не дающем полной точности репродукции, видеть доказательство того, что глаз доставляет нам ложные или ненадежные сведения о свойствах видимого нами. То, что наше мышление способно постичь, мы видим скорее из того, что оно уже постигло и еще ежедневно постигает. А этого вполне достаточно как в смысле количества, так и в смысле каче­ства. Наоборот, исследование форм мышления, логических кате­горий, очень благодарная и необходимая задача, и за систематиче­ское разрешение этой задачи взялся после Аристотеля только Гегель.

Разумеется, мы никогда не узнаем того, в каком, виде восприни­маются муравьями химические лучи. Кого это огорчает, тому уж пиче?! нельзя помочь.