3) Движение и развитие

Лаплас показал подробным и еще не превзойденным до сих пор образом, как из отдельной туманной массы развивается солнечная система; позднейшая наука все более и более подтверждала ход его

мыслей.

На образовавшихся таким путем отдельных телах — солнцах, планетах, спутниках — господствует сначала та форма движения материи, которую мы называем теплотой. О химических соедине­ниях элементов не может быть и речи даже при той температуре, которой Солнце обладает еще в настоящее время; дальнейшие на­блюдения над Солнцем покажут, насколько при этом теплота пре­вращается в электричество или в магнетизм; уже и теперь можно считать почти установленным, что происходящие на Солнце ме­ханические движения проистекают исключительно из конфликта теплоты с тяжестью.

Отдельные тела охлаждаются тем быстрее, чем они меньше. Охлаждаются сперва спутники, астероиды, метеоры, подобно то­му как ведь давно уже омертвела и наша Луна. Медленней охлаж­даются планеты, медленнее всего — центральное светило.

Вместе с прогрессирующим охлаждением начинает все более и более выступать на первый план взаимодействие превращающих­ся друг в друга физических форм движения, пока, наконец, не будет достигнут тот пункт, с которого начинает давать себя знать химическое сродство, когда химически индифферентные до тех пор элементы химически дифференцируются один за другим, при­обретают химические свойства и вступают друг с другом в соеди­нения. Эти соединения все время меняются вместе с понижением температуры, которое влияет различным образом не только на каждый элемент, но и на каждое отдельное соединение элементов, вместе с зависящим от этого охлаждения переходом части газооб-раэной материи сперва в жидкое, а потом и в твердое состояние и вместе с созданными благодаря этому новыми условиями.

Время, когда планета приобретает твердую кору и скопления воды на своей поверхности, совпадает с тем временем, начиная с которого ее собственная теплота отступает все более и более на задний план по сравнению с теплотой, получаемой ею от централь­ного светила. Ее атмосфера становится ареной метеорологических

71

явлений в современном смысле этого слова, ее поверхность — ареной геологических изменений, при которых вызванные атмос­ферными осадками отложения приобретают вес больший перевес над медленно ослабевающими действиями вовне ее раскаленно-жидкого внутреннего ядра.

Наконец, если температура понизилась до того, что — по крайней мере на каком-нибудь значительном участке поверхнос­ти — она уже не превышает тех границ, внутри которых является жизнеспособным белок, то, при наличии прочих благоприятных химических предварительных условий, образуется живая прото­плазма. В чем заключаются эти предварительные условия, мы в настоящее время еще не знаем. Это неудивительно, так как до сих пор даже еще не установлена химическая формула белка и мы даже еще не знаем, сколько существует химически различных белковых тел, и так как только примерно лет десять как стало известно, что совершенно бесструктурный белок выполняет все существенные функции жизни: пищеварение, выделение, движение, сокращение, реакцию на раздражения, размножение.

Прошли, вероятно, тысячелетия, пока создались условия, при которых стал возможен следующий шаг вперед и из этого бесфор­менного белка возникла благодаря образованию ядра и оболочки первая клетка. Но вместе с этой первой клеткой была дана и осно­ва для формообразования всего органического мира. Сперва раз­вились, как мы должны это допустить, судя по всем данным палеон­тологической летописи, бесчисленные виды бесклеточных и клеточ­ных протистов, из которых до нас дошел единственный eozooii canadense и из которых одни дифференцировались постепенно в первые растения, а другие — в первых животных. А из первых животных развились, главным образом путем дальнейшей диф­ференциации, бесчисленные классы, отряды, семейства, роды и виды животных и, наконец, та форма, в которой достигает своего наиболее полного развития нервная система,— а именно позво­ночные, и опять-таки, наконец, среди них то позвоночное, в кото­ром природа приходит к осознанию самой себя,— человек...

Вместе с человеком мы вступаем в область истории. И живот­ные имеют историю, именно историю своего происхождения и постепенного развития до своего теперешнего состояния. Но они являются пассивными объектами этой истории; а поскольку они сами принимают в ней участие, это происходит без их ведома и желания. Люди же, наоборот, чем больше они удаляются от жи­вотных в узком смысле слова, тем в большей мере они делают свою историю сами, сознательно, и тем меньше становится влия­ние на эту историю непредвиденных последствий, неконтролиру­емых сил, и тем точнее соответствует исторический результат установленной заранез цели. Но если мы подойдем с этим масшта-

72

бом к человеческой истории, даже к истории самых развитых наро­дов современности, то мы найдем, что здесь все еще существует ог­ромное несоответствие между поставленными себе целями и достиг­нутыми результатами, что продолжают преобладать непредвиден­ные последствия, что неконтролируемые силы гораздо могущест­веннее, чем силы, приводимые в движение планомерно. И это не может быть иначе до тех пор, пока самая существенная историче­ская деятельность людей, та деятельность, которая подняла их от животного состояния до человеческого, которая образует ма­териальную основу всех прочих видов их деятельности,— про­изводство, направленное на удовлетворение жизненных потреб­ностей людей, т. е. в наше время общественное производство,— особенно подчинена слепой игре не входивших в их намерения воздействий неконтролируемых сил и пока желаемая цель осу­ществляется здесь лишь в виде исключения, гораздо же чаще осу­ществляются прямо противоположные ей результаты. В самых передовых промышленных странах мы укротили силы природы и поставили их на службу человеку; благодаря этому мы безмерно увеличили производство, так что теперь ребенок производит боль­ше, чем раньше сотня взрослых людей. Но каковы же следствия этого роста производства? Рост чрезмерного труда, рост нищеты масс и каждые десять лет — огромный крах. Дарвин не подозре­вал, какую горькую сатиру он написал на людей, и в особенности на своих земляков, когда он доказал, что свободная конкуренция, борьба за существование, прославляемая экономистами как вели­чайшее историческое достижение, является нормальным состоя­нием мира животных. Лишь сознательная организация обществен­ного производства с планомерным производством и планомерным распределением может поднять людей над прочими животными в общественном отношении точно так же, как их в специфически биологическом отношении подняло производство вообще. Истори­ческое развитие делает такую организацию с каждым днем все более необходимой и с каждым днем все более возможной. От нее начнет свое летосчисление новая историческая эпоха, в которой сами люди, а вместе с ними все отрасли их деятельности, и в част­ности естествознание, сделают такие успехи, что это совершенно затмит все сделанное до сих пор.

Но «все, что возникает, заслуживает гибели»¹. Может быть, пройдут еще миллионы лет, народятся и сойдут в могилу сотни тысяч поколений, но неумолимо надвигается время, когда исто­щающаяся солнечная теплота будет уже не в силах растапливать надвигающийся с полюсов лед, когда все более и более скучива­ющееся у экватора человечество перестанет находить и там необ-

¹ Гёте. «Фауст». Ред.

73

ходимую для жизни теплоту, когда постепенно исчезнет и послед­ний след органической жизни, и Земля — мертвый, остывший шар вроде Луны — будет кружить в глубоком мраке по все более коротким орбитам вокруг тоже умершего Солнца, на которое она, в конце концов, упадет. Одни планеты испытают эту участь рань­ше, другие позже Земли; вместо гармонически расчлененной, свет­лой, теплой солнечной системы останется лишь один холодный, мертвый шар, следующий своим одиноким путем в мировом про­странстве. И та же судьба, которая постигнет нашу солнечную систему, должна раньше или позже постигнуть все прочие системы нашего мирового острова, должна постигнуть системы всех прочих бесчисленных мировых островов, даже тех, свет от которых никог­да не достигнет Земли, пока еще будет существовать на ней чело­веческий глаз, способный воспринять его.

Но когда подобная солнечная система завершит свой жизнен­ный путь и подвергнется судьбе всего конечного — смерти, то что будет дальше? Будет ли труп Солнца продолжать катиться вечно в виде трупа в беспредельном пространстве, и все, прежде беско­нечно разнообразно дифференцированные, силы природы прев­ратятся навсегда в одну-единственную форму движения — в пря-тяжение?

«Или же»,— как спрашивает Секки (стр. 810),— «в природе имеются силы, способные вернуть мертвую систему в первоначальное состояние раскаленной туманности и могущие опять пробудить ее для новой яавзни? Мы этого не знаем».

Конечно, мы этого не знаем в том смысле, в каком мы знаем, что 2х2=4 или что притяжение материи увеличивается и умень­шается соответственно квадрату расстояния. Но в теоретическом естествознании, которое свои взгляды на природу насколько воз­можно объединяет в одно гармоническое целое и без которого в наше время не может обойтись даже самый скудоумный эмпирик, нам приходится очень часто оперировать с не вполне известными величинами, и последовательность мысли во все времена должна была помогать недостаточным еще знаниям двигаться дальше. Современное естествознание вынуждено было заимствовать у фи­лософии положение о неуничтожимости движения; без этого по­ложения естествознание теперь не может уже существовать. Но движение материи — это не одно только грубое механическое движение, не одно только перемещение; это — теплота и свет,;

электрическое и магнитное напряжение, химическое соединение и разложение, жизнь и, наконец, сознание. Говорить, будто мате­рия за все время своего бесконечного существования имела только один-единственный раз — и то на одно лишь мгновение по сравне­нию с вечностью ее существования — возможность дифферен­цировать свое движение и тем самым развернуть все богатство

74

этого движения и что до этого и после этого она навеки ограничена одним дростым перемещением,— говорить это значит утверждать, что материя смертна и движение преходяще. Неуничтожимость движения надо понимать не только в количественном, но и в ка­чественном смысле. Материя, чисто механическое перемещение которой хотя и содержит в себе возможность превращения при благоприятных условиях в теплоту, электричество, химическое действие, жизнь, но которая не в состоянии породить из самой себя эти условия, такая материя потерпела определенный ущерб в своем движении. Движение, которое потеряло способность прев­ращаться в свойственные ему различные формы, хотя и обладает еще dynamis¹, no не обладает уже energeia² и, таким образом, частично уничтожено. Но и то и другое немыслимо.

Одно, во всяком случае, несомненно: было время» когда мате­рия нашего мирового острова превратила в теплоту такое огром­ное количество движения,— мы до сих пор еще не знаем, какого именно рода,— что отсюда могли развиться солнечные системы, принадлежащие по меньшей мере (по Медлеру) к 20 миллионам звезд,— системы, постепенное умирание которых равным образом несомненно. Как произошло это превращение? Мы это знаем так же мало, как мало знает патер Секки, превратится ли будущее caput mortuum³ нашей солнечной системы когда-либо снова в сырье для новых солнечных систем. Но здесь мы вынуждены либо обратиться к помощи творца, либо сделать тот вывод, что раска­ленное сырье для солнечных систем нашего мирового острова возникло естественным путем, путем превращений движения,;

которые от природы, присущи движущейся материи и условия ко­торых должны, следовательно, быть снова воспроизведены мате­рией, хотя бы спустя миллионы и миллионы лет, более или менее случайным образом,. но с необходимостью, внутренне присущей так­же и случаю.

Энгельс Ф. Диалектика природы.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2O, с. 355—361