1.2. Личность и творчество ю. Казакова в оценке литературоведов и критиков

Творчеству Ю. Казакова посвящено немало статей, они различны, как и оценки таланта писателя, литературных особенностей произведений.

Г. Горышин в статье «Сначала было слово…» отмечает: «Юрий Казаков, с первого своего появления на литературной стезе, стал замечателен благодаря редкой самодостаточности, непохожести, цельности личности и таланта» [5: 264].

С.Антонов видит заслугу писателя в том, что его рассказы учат подходить к явлению с высокой нравственной меркой, стараются возбудить не гнев, не жалость, а мысли о правильном отношении к человеку труда, об уважении к человеческой личности, к человеческому достоинству [38: 253].

«Даровито, но вот самобытно ли…» [26: 20].

А.И. Солженицын высказался так: «И какой же сильный и добротный был бы Ю. Казаков если бы не прятался от главной правды» Но в понятие главной правды разные писатели вкладывали свой смысл [21: 339]

И. Крамов, говоря о первых рассказах писателя, подчеркнул: «Они сразу же обратили на себя внимание поэтичностью восприятия мира и редкой способностью передавать его краски. Никто в ту пору не писал так – с таким устойчивым, лучше сказать настойчивым вниманием к цвету, звуку и запаху, ко всем особенностям и подробностям окружавшей природы» [17: 132].

На вопрос: «Какой жизненный опыт предшествовал началу Вашей литературной работы?», Ю. Казаков ответил: «Опыт, вероятно, тот же, что и у большинства моих сверстников. В детстве и юности – война, жизнь мрачная и голодная, затем – учеба, работа и опять учеба. Словом, опыт не особо разнообразен, но я склонен отдавать предпочтение биографии внутренней. Для писателя она особенно важна. Человек с богатой внутренней биографией может возвыситься до выражения эпохи в своем творчестве, прожив в то же время жизнь, бедную внешними событиями [20: 197].

Проблемы, которые волновали писателя, он озвучил сам: «Счастье и его природа, страдания и преодоление их, нравственный долг перед народом, любовь, осмысление самого себя, отношение к труду, живучесть грязных инстинктов» [27: 259].

От других писателей 1950 – 60 годов Ю. Казакова выделяло уже то, что он писал в русле лирической прозы, в жанре рассказа.

Е. Шкловский пишет: «Своими произведениями писатель способствовал возрождению лирической прозы и тех ценностей, которые она утверждала. И прежде всего – ценности самой жизни, ее процесса, ее «великих пустяков», если воспользоваться словами Ю. Трифонова» [40: 31].

В.А.Недзвецкий отмечает: «Отличающий казаковскую прозу рассказ от лица новеллиста (или его духовного дневника), проникнутость повествования авторской интонацией, по – видимому, и предопределили ее зачисление критикой1950 – х годов в разряд прозы «лирической», что в устах ревнителей соцреализма было скорее хулой, чем похвалой» [26: 25]. Автор статьи объясняет: «Ведь государственно – значимой в то время считалась проза эпическая, отражающая советскую действительность в ее социалистическом переустройстве. Что касается прозы лирической (иначе – «исповедальной», «авторской»), то она, якобы, неизбежно скатывалась к субъективизму и служила лишь самовыражению своего создателя» [26: 25].

Критики считали, что рассказ для Ю. Казакова – не «разведывательный» жанр, не заготовка для романа, а нечто вполне самодостаточное» [38: 58]. Писатель утверждал: «Рассказ дисциплинирует своей краткостью, учит видеть импрессионистически – мгновенно и точно. Беда ли то, счастье ли: мазок – и миг уподоблен вечности, приравнен к жизни, и слово каждый раз иное» [21: 341.].

В. Чалмаев пишет, что однажды Ю.К. Казаков признался: «Каждый рассказ, который мною написан, имеет свою историю, свое начало и конец, свою судьбу…Иногда рассказ не получается с самого начала: написал две – три страницы – и чувствую, что нет того звука, который мне нужен. И наоборот бывает. Начинаешь рассказ, напишешь один – два абзаца и чувствуешь: пошло, тебя схватила какая – то власть, и ты попал в гармонию с тем звуком, с тем тоном, который единственно необходим данному произведению…Мне кажется самое главное в рассказе – это начало и конец» [38: 54].

В статье «Уроки идущим вослед» М. Лапшин отмечает: «Казаков писал запальчиво и зло. Он преодолевал давление штампа, в котором закрепилось пренебрежение нравственной, психологической и эмоциональной характеристикой героя, и его рассказ оказался созвучным настроениям дня. Писатель уловил в развитии общества тяготение к человечности, уловил то, что еще носилось в воздухе, а в литературе нашло отражение позже. В рассказе «На полустанке» (1954г.) через тему отвергнутой любви Ю. Казаков показывает конфликт своего времени, несоответствие духовного роста человека социальному и техническому прогрессу, и в мучительной драме, разыгравшейся на полустанке, передал не просто любовные страдания, а раскрыл бездуховность героя, меркантильную приземленность его мечтаний. Вполне определенная линия, наметившаяся в этом рассказе, прослеживается и в «Некрасивой», «Страннике», «Доме под кручей»[20: 197]

Критика подчеркнула особенность конфликтов, привлекших внимание Ю. Казакова, конфликтов сложных, глубоко скрытых от постороннего взгляда и трагичных именно своей невыявленностью [20: 197].

В.А. Недзвецкий пишет: «Ю. Казаков возвращал человеку его чувственное, биологическое начало, страстность и странность, в особенности гонимой официальной советской критикой и следующей ей прозой, персонажи, которых походили на каких – то бесполых существ. Подобных «пуристов» и их претензии к его творчеству имеет в виду казаковский художник Агеев, замечая с сарказмом: «Пишешь весну – говорят: не та весна! Биологическая, видишь ли, получается весна» » [26: 20].

В рассказе «Голубое и зеленое» (1956г.) – книжные описания книжных страстей московского десятиклассника, к которому пришла первая любовь. Казаков говорил, что писал его «от имени того арбатского мальчика», каким он сам был в те годы. Н. Лейдерман задается вопросом: Чем могли привлекать читателя – современника эти тщательные описания мельчайших подробностей внутренней жизни героев? Да тем, что в них проступает живое, естественное, природное, то, что прячется глубоко в душе, - влечение, зарождающаяся любовь, томления сердца, пробивается сквозь книжность, чопорность сознания и поведения юноши [Лейдерман, 2003. С.340].

Литературовед отмечает: «Движения души – вот что стало главным полем художественного анализа у Ю. Казакова» [21: 340].

Критики отмечают, что в первых рассказах Ю. Казакова видна школа, которую он проходил в общении с русской классикой – от И.С. Тургенева до И.А. Бунина. А. Нинов пишет: «Вполне очевидная связь рассказов Ю. Казакова с мотивами и стилистикой старых мастеров послужила поводом для многочисленных упреков в «традициционализме», «подражательстве» и даже «жалком эпигонстве». Но говоря о традиционности Ю. Казакова, нужно говорить о новизне особого рода, новизне восстановления ценностей, исторически себя не исчерпавших. Критик подмечает, что литературные связи Ю. Казакова более современны, чем это принято считать. Кроме М.М. Пришвина и И.А. Бунина Ю. Казаков многим обязан А. Платонову, К. Паустовскому, северному художнику С Писахову» [27: 258].

И. Крамов выразился так: «Невозможно было позаимствовать чувство и поэтическое ощущение мира у учителей. Ю. Казаков учился у них стилистике, приемам письма, - но основа, то «вещество таланта», из которого и возникает писатель, было свое» [17: 135].

О русских классиках и писателях, повлиявших на него, Ю. Казаков выразился так: «Л.Н. Толстой, сын своего века, знал ту правду о человеческой душе, значимость которой одинакова во все времена, и поскольку задача литературы изображать «именно душевные движения человека, причем главные, а не мелочные», постольку и Л.Н. Толстой для литературы бессмертен» [12]

О Чехове сказал: «Он вошел в мою жизнь, как говорится, с младых ногтей, вместе с Толстым. Знакомство с ним, когда я не помышлял еще о писательстве, было плавным и как бы необязательным» [12] В этой «как бы необязательности» и кроется причина той легкости в постижении традиций, той тонкой художественной восприимчивости, какая всегда отличала Ю. Казакова.

Среди советских писателей, Ю. Казаков выделял Пришвина, о котором еще в 1949 году заметил в дневнике: «Бывает, спрашивают у меня в разговоре, кого я из советских писателей люблю больше других. Каждый раз я отвечаю: Пришвина. Пришвин — писатель совершенно особого склада. Читать его наслаждение, почти равное наслаждению живой природой. В каждом человеке есть свое тайное, глубоко запрятанное, и, по-моему, ни один из советских писателей не трогает так это тайное, как Пришвин...» [12]

И только И. А. Бунин, о чьем влиянии на Казакова толковали так много, «достался» ему непросто. В отличие от Л.Н. Толстого и А.П. Чехова, признавался Ю. Казаков, И.А. Бунин ударил по нему резко, внезапно, неестественно сильно. «Когда на меня обрушился Бунин с его ястребиным видением человека и природы, я просто испугался, – признавался Ю. Казаков. – И было от чего испугаться! Он и то, о чём я бессонными студенческими литинститутскими ночами столько думал, волшебно совпало» [21: 342].

Н. Лейдерман полагает, что «совпало то ощущение таинственной, но совершенно явственной связи между человеческой душой и природой. Именно это ощущение и лежит в основе семантики импрессионистической изобразительности Бунина, в таком же качестве эта поэтика «работает» и в прозе Юрия Казакова» [21: 342].

Литературовед выделил в рассказах Ю. Казакова образ «природного человека», то есть человека, который свободен от общепринятых поведенческих клише, а в контексте времени это означало – не зашорен советским менталитетом. Впервые Ю. Казаков обратился к феномену «природного человека» в великолепном рассказе «Поморка» (1957).

Стоит отметить, что «Поморка» относится к рассказам о Севере, который занимает центральное место в произведениях писателя. Ю. Казаков создает несколькими штрихами скупые образы рыбаков, поморов, повествует об их нелегком труде, их судьбах, - и фоном всему этому выступает неброская красота Севера [5: 18].

А. Нинов отмечает: «Едва ли не лучшие страницы Северного дневника составляют лирические картины природы – то развернутые и выписанные во всех оттенках, то бегло набросанные несколькими выразительными штрихами. Еще более укрепилось и созрело свойственное Ю. Казакову живое чувство природы, его способность улавливать невидимые для другого взгляда переливы цвета и света…» [27: 265].

Н. Лейдерман отмечает, что в 60-е годы в художественный мир Ю.Казакова вошёл и навсегда поселился герой с растревоженной душой. Но тревога у него какая-то особая, её нельзя определить, ни в социальных, ни в нравственных категориях. Это какая-то смутная, невыразимая тревога, некое смутное состояние души. Герой ощущает, что живет не так, что эта так называемая нормальная жизнь – не то, что нужно нормальному человеку. И он не может ещё понять и объяснить самому себе, в чём причина его неприкаянности [21: 347].

Литературовед отмечает, что обратившись к такому типу личности и её драме, Казаков вынужден был решать новые нелёгкие творческие задачи: как уловить эту невыразимую сумятицу в душе своего героя, как передать в слове мучительный процесс протекания чувств, даже не чувств, а зыбких душевных состояний? И Казаков вырабатывает своеобразную поэтику, которую, вероятно, можно назвать поэтикой психологического параллелизма между состоянием человека и состоянием природы [21: 347].

У Ю.Казакова психологический параллелизм из приёма разросся в поэтику, стал интегральным принципом стиля – им организуется всё поле образных ассоциаций, окрашивается вся эмоциональная атмосфера. В некоторых рассказах Казакова (как раз там, где в центре стоит рефлектирующий герой) психологический параллелизм разрастается в целый сюжет, в цепь впечатлений от созерцания природы, которая замещает собой движение чувств героя. Неуловимое, точнее, невыразимое, невербализуемое состояние «выговаривается» языком природы. Так построены у Казакова тончайшие его рассказы «Осень в дубовых лесах» (1961), «На острове» (1962), «Двое в декабре» (1962) [21: 347].

В данных рассказах с разных сторон разрабатывается некая общая психологическая проблема: в чем суть истинного счастья, почему оно так часто неустойчиво, зыбко, где кончается поэзия и начинается проза человеческих отношений [27: 253].

Н. Лейдерман в своих статьях, посвященных творчеству Ю. Казакова, отмечает важную деталь: « Писатель вводит в финалы своих рассказов образ живой, звонкой, величавой природы, этот образ появляется, как deys ex machine в древнегреческих трагедиях. Но все – таки завершение коллизии не кажется искусственным, потому что, действительно у Казакова природа всегда присутствует вокруг человека, она везде, стоит только открыть глаза. Но сам человек, окруженный природой, далеко не всегда находится с нею в контакте, природа – не всегда в зоне его сознания. А вот когда душа потрясена, когда человек сдвинут со своей привычной оси, тогда и открываются его глаза на мир, который совсем рядом. Что бы ни случилось с героем Казакова, какие бы драмы и трагедии не пережила бы его душа – рядом с волшебством жизни, с чудом бытия она потихоньку умиротворяется. Хотя нет, «умиротворяется» - не совсем точное слово. Ю. Казаков когда – то нашел формулу: «Великое очарование жизни». Она обозначает один из самых важных мотивов в его прозе: утишением души человека (не утешением, а именно утишением печали и горя) может быть только одно – озарение великим очарованием жизни» [21: 350].

И Евгений Шкловский пишет: «Человеческая душа оказывается способной подняться над болью, возвыситься над обидой – преодолеть их именно силой ощущения своей приобщенности к великой и могущественной стихии жизни [40: 32].

В 1970 – е годы, когда Ю. Казаков уже писал мало, увидели свет его два его рассказа «Свечечка» и «Во сне ты горько плакал». В центре стоят отношения между ребенком и отцом. Один из критиков отмечает: Какой нежностью, какой любовью и умилением овеян образ ребенка в «Свечечке», а в рассказе «Во сне ты горько плакал», как бы продолжающем и развивающем главную тему «Свечечки», мы становимся свидетелями угасания пламени жизни в сильном и бодром человеке, приятеле автора. Ракурс в котором изображено детство, пожалуй, уникален в современной прозе: счастливая идиллия с пульсирующим нервом трагедийности [40: 32].

О Юрии Казакове писали и отзывались многие критики, литературоведы и писатели: А. Нинов, Н. Лейдерман, В. Чалмаев, А. Георгиевский, И. Крамов, Г. Горышин, В. Недзвецкий, М. Лапшин, А.И. Солженицин. Оценки были неоднозначными, но в прозе писателя изначально выделяли музыкальность ритма, изобразительность, редкую способность передавать краски, естественные чувства людей, ведь главным полем художественного анализа были именно движения души человека.