1 Станиславский к. С. Собр. Соч.: в 8 т. Т. 2. С. 227.

Стр. 110

вы работаете. Мой путь: я начинаю себе говорить монолог. Я, а не он. Я, может быть, буду убит. Вот наконец-то я до­жил до того, что могу по-настоящему работать: она согла­силась быть моей женой... Она меня не любит... Она чудес­ная.., но любить меня все-таки не любит... Как это я возьму и убью человека? Умру, а она останется жить... Да нет, я не хочу умирать, я жить хочу!"² и т. д. Важно подчеркнуть, что в приеме Немировича-Данченко нет никакого насилия над воображением. Он не предлагает актеру сказать себе: "Я — Тузенбах". Он только подсказывает ему ход мыслей, которые в определенных обстоятельствах посещают каждо­го человека и каждому должны быть понятны, свойствен­ны, щемяще-близки.

Не случайно многие режиссеры придают принципиаль­ное значение казалось бы простому технологическому прие­му: разбирая на репетиции роль, актер сразу начинает гово­рить о своем герое в первом лице, то есть не "он хочет", "он думает", "он пытается", но "я хочу", "я думаю", "я пытаюсь".

Вторым важнейшим условием, необходимым для того, чтобы, разбудив воображение, сделать восприятие наибо­лее острым, Станиславский считает наличие важной цели, мобилизующей способности и возможности человека. То есть речь идет о теснейшей взаимосвязи воображения и об­разного мышления со сверхзадачей всей роли и зависящи­ми от нее задачами и целями каждой отдельной сцены.

В жизни человека наличие необходимой цели, состав­ляющей его ведущую потребность, определяет его воспри­ятие, объекты его внимания и воображения. Доминирую­щая на данном этапе жизни цель заставляет видеть мир особыми глазами.

Единственной целью жизни Акакия Акакиевича Баш-мачкина, героя гоголевской "Шинели", была переписка слу­жебных бумаг, "вне этого переписыванья для него ничего не

1 Немирович-Данченко Вл. И. "Три сестры" в постановке мхат 1940 года. М., 1965. С. 280-281.

Стр. 111

существовало". "Ни один раз в жизни не обратил он внима­ния нато,что делается и происходит всякий день на улице...

Акакий Акакиевич, если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве, если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями це­лый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на середине улицы".

Причем самое поразительное, что, будучи единствен­ной целью жизни, даже скучнейшее занятие — переписы-ванье бумаг— становится делом важнейшим и возбуж­дающим воображение: "Там, в этом переписываньи, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир", в котором "некоторые буквы у него были фавориты, до кото­рых, если он добирался, то был сам не свой и подсмеивал­ся, и подмигивал, и помогал губами..."¹.

Так, свойственная человеку потребность служения, творчества, пусть даже такого нелепого, как идеальнейшее переписывание бумаг (о содержании которых сам человек имеет самое смутное понятие), волнует его воображение, заставляя каждую букву видеть, ощущать, то есть воспри­нимать по-особому.

Но вот у Акакия Акакиевича возникает другая жизнен­но необходимая цель — новая шинель. И все меняется — воображение, внимание немедленно переключаются на но­вые объекты. Он "приучился голодать по вечерам, но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею бу­дущей шинели". Образ шинели уже не отпускает от себя, воображение взбудоражено: цена, цвет, подкладка, пугови­цы, воротник — сколько проблем, вопросов, догадок, сооб­ражений. "Он уделался как-то живее, даже тверже характе­ром, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомне­ние, нерешительность, словом — все колеблющиеся и