Лекция 5. Буржуазный век: идеал и реальность.

Э.Фукс в своей работе писал: «Вместе с торжеством буржуазных идей должен был наступить век истинного нравственного миропорядка. Свободный гражданин не должен подчиняться низким страстям. Необходимо освободить любовь из-под власти грубо-чувственного наслаждения, под гнетом которого она находилась в эпоху старого режима.

Любовь снова должна была стать естественной. Человек должен любить в другом, прежде всего, его душу, его ум. Только благородная натура может стать предметом, достойным любви. Красивую внешность отныне любят только ради ее более прекрасного внутреннего содержания. Таковы основные черты новой буржуазной любви, сообщающей жизни более чистое содержание.

Новая идеологии любви была создана в романе «Новая Элоиза», которую Руссо. Она была представлена и обоснована с огромным красноречием. В своем первом письме к обожаемой им Юлии Сен-Пре, этот новый образ мужчин, пишет:

«Нет, прекрасная Юлия, ваша красота могла, конечно, ослепить мои глаза, но не могла бы она увлечь мое сердце, если бы ее не одухотворяла иная, более могучая красота. В вас я обожаю трогательное сочетание живого чувства и неизменной кротости, нежное сострадание к другим, ясную мысль и изысканный вкус, коренящийся в вашей чистой душе, словом, я обожаю в гораздо большей степени вашу очаровательную душу, чем вашу внешность. Я готов допустить, что вы могли бы быть еще прекраснее, но представить вас душевно еще более привлекательной, представить вас еще более достойной любви мужчины, это, дорогая Юлия, невозможно».

Те же чистые и идеальные представления проникают чувство Юлии, то есть новой женщины. Она пишет Сен-Пре:

«Разве истинная любовь не самая целомудренная из всех связей? Разве любовь не самый чистый и самый прекрасный инстинкт? Разве она не проходит мимо низких и гнусных сердец, вдохновляя только великие и сильные души? И разве она не облагораживает все чувства, разве она не удваивает наше существо, не возвышает нас над самими собой?»

Эта чистая любовь, однако, вовсе не хотела оставаться платонической, простой мечтой духа. Источником ее, правда, должна была быть душа, из ее глубины она должна была получать свою лучшую пищу, но только затем, чтобы освятить физиологическое чувство и сделать его таким образом высочайшей из всех страстей. Место галантной фразы должна была занять правдивость и искренность.

Такое возвышенное чувство имеет только начало, но не конец. Любовь вечна и неизменна. Она уничтожает понятие пространства и времени. Любовь навсегда приковывает мужчину и женщину друг к другу, хотя бы их разъединяли моря и страны. Они стали единым существом. Сердца сливаются в одном ударе, в мозгу – одна мысль. Перед этим законом любви бессильно все на свете.

Так очеловечил и в то же время обоготворил Руссо в своем романе любовь, ставшую величайшим переживанием, возвышеннейшим венцом бытия...

Буржуазный век дал всем и каждому право самоопределения, предполагая, в свою очередь, как свое естественное дополнение ему – чувство ответственности. Право немыслимо без обязанностей. Все без исключения обязаны подчиняться принципу: ты должен. Этот закон диктует и любви ее специфические цели. Очищенная в горниле чистой страсти индивидуальная половая любовь должна была найти свое высшее завершение в браке. Таково теперь ее первое и главное назначение. Любовная связь лишь преддверие брака. Тело и душа должны быть связаны узами гармонии на всю жизнь. А высшей целью брака признаны теперь дети. Дитя становится целью брака, и не только как наследник имущества и имени, но и как продолжатель идеи человечества, носителем и служителем которого каждый обязан быть. Брак поэтому всеобщая обязанность.

Эта важность брака для государства делает его нравственным учреждением или, вернее, единственной законной формой половых отношений. Отсюда следует прежде всего строгое требование добрачного целомудрия и безусловной взаимной верности обоих супругов. Супруги живут только для детей и друг для друга. Далее из этого положения следует, что всякие незаконные половые связи становятся для тех, кто в них повинен, позором. Кокетство и флирт с третьим лицом позорит брак.

Прелюбодеяние – не только преступление, совершенное по отношению к личности, но и преступление государственное.

Великая английская и Великая французская революции были совершены революционерами-мещанами. Из рядов портных и перчаточников вербовал Кромвель свое правительство, и из их рядов вышли во Франции члены якобинских клубов. Пролетариат, как самостоятельный класс, организовался лишь постепенно по мере развития промышленной революции, а тогдашние капиталисты пропагандировали, естественно, роскошный образ жизни; собственно они и служили в конечном счете образцом для придворной знати и ее пышного развратного образа жизни.

Буржуазный век открывается, следовательно, преимущественно мелкобуржуазной идеологией.

Необходимо помнить еще одно обстоятельство: буржуазная идеология родилась из борьбы против абсолютизма. Необходимо было заклеймить безнравственность господствующих социальных сил, а этого легче всего было достигнуть тем, что им противополагалась демонстративно собственная, более высокая нравственность.

Эта боевая позиция обусловила внешние формы новых идеалов, их особую формулировку.

Всякая боевая мораль всегда носит демонстративный характер. В дни старого режима любовь была простым развлечением, забавой, игрой, которая предполагала постоянную смену действующих лиц. Этому флирту теперь демонстративно противополагается глубокая, неизменная страсть, направленная на одну личность. В эпоху старого режима брак находился среди господствующего класса в глубочайшем упадке. Теперь ему противопоставляется идеал чистоты супружеской жизни. Дети были в дни старого порядка мешающим балластом, и от них старались как можно скорее отделаться, доверяя их чужим заботам. Буржуазная идеология, напротив, провозгласила воспитание детей родителями высшей нравственной обязанностью. Мать, сама не кормящая своего ребенка, совершает преступление. Проститутка была в эпоху старого режима высшим божеством, перед которым весь мир, куря фимиам, склонял колени. Буржуазная идеология низводит ее поэтому в степень самого низменного и презренного существа и т. д.

Идейные борцы буржуазии считали свой путь тем более правильным, чем более страстную ненависть возбуждали в господствующих классах их идейные программы. Таков их метод проверки. Руссо требует, чтобы роман, которому эпоха приписывала главную роль в воспитании людей, обладал следующими качествами:

«Роман должен подвергать критике принципы светского общества, должен вскрыть всю их ложь и низменность, то есть изобразить их таковыми, какие они есть на самом деле. Если роман будет удовлетворять всем мною выставленным требованиям или если он по крайней мере хочет принести пользу, то по всем этим причинам модники должны осмеять его как глупую химерическую книгу, должны ненавидеть его и ославить его. Так можете вы убедиться, сударь, что мудро именно то, что в глазах света считается глупостью».

Борцы и законодатели буржуазии хотели быть прежде всего воспитателями. Лучшим средством для этой цели служил, естественно, хороший пример. Все поэтому предлагали примеры для подражания: проповедник приводил их в своих проповедях, писатель изображал их в романах и стихотворениях, художник – на своих картинах. Когда в Англии началась буржуазная реакция против абсолютизма эпохи Реставрации, журнал «The Guardian» («Опекун») писал: «Наша задача состоит в том, чтобы как можно глубже вкоренить в душу людей религию и мораль, представить им высокие образцы любви родителей к детям и детей к родителям, возбудить ненависть к пороку и уважение к добродетели».

По такому же рецепту поступали несколько десятилетий спустя во Франции. Руссо писал о воспитательной роли романа: «Радость охватывает меня при мысли, что двое супругов, которые вместе прочтут этот роман, почерпнут в нем новое мужество, и перед ними раскроются новые перспективы, возникнет желание подражать такому привлекательному образцу».

Из определенной идеи выводила буржуазия права человека и гражданина. В идее, следовательно, в более высокой нравственности должны были корениться и самые эти права.

Но действительность оказалась сильнее идей. О грубую логику действительности очень скоро разбилось содержание этих идей.

Век всеобщего счастья не мог наступить вместе с победой буржуазии потому, что вышедший из распада феодального общества новый буржуазный порядок не упразднил классовых противоположностей, а лишь «поставил на место старых классов новые и взамен старых создал новые условия порабощения и новые формы борьбы».

Э.Фукс писал: «Проблема века состояла в том, чтобы подчинить отныне политическую власть исключительно интересам победоносной буржуазии. Эта цель была в самом деле достигнута. Интересы капитала стали отныне единственными решающими во всех государствах. Однако в политических организациях эта черта везде – за исключением Америки – завуалирована компромиссом с силами прошлого».

Раньше чем в других странах, монархическая власть была подчинена интересам буржуазии в Англии, но именно интересам только буржуазии, а не всего народа. Так называемая славная революция 1688 г. получила от буржуазных историков этот почетный эпитет на том основании, что она представляла компромисс между короной и буржуазией.

Во Франции монархия была в 1870 г. совершенно упразднена и официальной носительницей власти стала буржуазия, но до этой эпохи компромиссы следовали за компромиссами, доставлявшими долгое время наибольшие преимущества монархии.

Немецкая буржуазия устроила с абсолютизмом компромисс наиболее жалкий. Но такой порядок вещей вообще коренится в сущности капиталистического века, в котором все подчинено интересам капиталистической прибыли.

Э.Фукс писал, что буржуазия, собственница средств производства, достигла, благодаря все возраставшей прибыли, доставляемой капиталу массовым производством, очень скоро и повсеместно огромных богатств.

«Посмотрим, что сделало богатство из отдельных его представителей? Вознесло ли оно их в духовном, душевном и моральном отношении над их прежним уровнем? Пробудило ли оно в них высшие добродетели? Создало ли оно поколение героев? Нет, произошло как раз обратное. Отвратительные денежные машины, лишенные всякого чувства, всякой чуткости, – вот что сделал прежде всего капитал из тех, кто им владел и кто им командовал. Раньше всего и ярче всего обнаружились эти черты у английской буржуазии. Так как английская буржуазия раньше других европейских стран вступила на путь капиталистического производства, то она могла дольше всего развиваться свободно и потому здесь специфический тип буржуазии мог получить свое наиболее характерное выражение. Здесь он и встречается долгое время в чистом виде. Это ничем не ограниченное развитие достигло в период между 1830 и 1840 гг. одной из своих вершин. Посмотрим, как характеризует с психической и моральной точки зрения английскую буржуазию Томас Карлейль, один из лучших знатоков своей эпохи. Он посвятил этой теме довольно пространную брошюру, появившуюся в 1843 г. в Лондоне под заглавием «Past and Present» («Прошлое и настоящее»). Там между прочим говорится:

«У нас нет больше Бога. Божьими законами является один только принцип – принцип наивозможно большего счастья...

Так как место старой религии надо было, однако, чем-нибудь заполнить, то нам дали новое евангелие, вполне соответствующее пустоте и бессодержательности века, – евангелие мамоны *. От христианского неба отказались, как от сомнительного, от ада – как от нелепости, и вот мы получили новый ад; адом является для современного англичанина сознание, что он «не пробьется», что он «не заработает денег».

К странным поистине последствиям привело нас наше мамоново евангелие. Мы говорим об обществе, а стремимся к разъединению, к изоляции. Наша жизнь не взаимная поддержка, а взаимная вражда с соблюдением некоторых военных законов, «разумная конкуренция» и т. д. Мы совершенно забыли, что расчет наличными – не единственная связь между людьми. «Мои рабочие голодают? – удивляется богатый фабрикант. – Разве я не нанял их на рынке по всем обычаям и правилам? Разве я не заплатил им до последней копейки, что им следовало по договору? Какое мне еще до них дело?» Поистине, культ мамоны – печальная религия».

Даже между супругами единственная связь, по мнению Карлейля, в 99 случаях «деньги». Гнусное рабство, в котором деньги держат буржуазию, отражается даже на языке. «Не is worth ten thousand pounds» – «Этот человек стоит десять тысяч фунтов», то есть он имеет десять тысяч фунтов. У кого деньги, тот достоин уважения, он respectable, он принадлежит к отборному обществу: the better sort of people, он влиятелен, influential, и все, что он делает, составляет в его среде эпоху. Дух наживы пропитал весь язык, все отношения выражаются в понятиях, заимствованных из торгового мира, в экономических категориях. Спрос и предложение, supply and demand, – такова, по словам Карлейля, та формула, по которой логика англичанина оправдывает все явления жизни. В особенности интересно следующее место:

«Удивительно, до какой степени умственно пали и извратились высшие классы общества, те слои, которые англичане называют respectable people, the better sort of people. Исчезла энергия, деятельность, содержательность. Земледельческая аристократия охотится, финансовая обложила себя торговыми книгами и в лучшем случае интересуется столь же пустой и бессильной литературой. Политические и религиозные предрассудки переходят по наследству от поколения к поколению. Теперь все достигается легко и нет надобности ломать себе голову над принципами, как раньше.

Таких проницательных и безжалостных критиков, как Карлейль, английская буржуазия находила нечасто, все же он был не единственным. К той же самой эпохе относится не менее отчетливая характеристика, сделанная Фридрихом Энгельсом, бывшим тогда купцом в Манчестере.

«Нигде я не встречал такого глубоко деморализованного, такого до мозга костей испорченного эгоизмом, такого разъеденного раком разложения и не способного ни к какому прогрессу класса, как английская буржуазия – я имею в виду здесь преимущественно настоящую буржуазию, либеральную, стремящуюся к упразднению «хлебных законов». Для нее все на свете существует только ради денег, не исключая и ее самой, потому что она живет исключительно для того, чтобы наживать деньги, для нее нет другого блаженства, как быстрое приобретение, другого горя – как потерять деньги. При такой алчности и жажде наживы никакая мысль, никакое воззрение не могут остаться незапятнанными».

Эта набросанная в 40-х гг. XIX столетия характеристика английской буржуазии осталась правильной и для 60-х гг., да и в настоящее время черты ее существенно не изменились к лучшему, разве только более завуалированы.

Важнее же всего следующее: все, что сказано об английской буржуазии, применимо к буржуазии всех стран, где господствует капиталистическая система производства.

Влиянию капитализма на отдельных его представителей соответствует аналогичное его влияние на весь общественный организм, так как капиталистическая система производства стала основным базисом всей жизни. Все стало товаром, все капитализировано, все поступки, все отношения людей. Чувство и мысль, любовь, наука, искусство сведены на денежную стоимость. Человеческое достоинство определяется рыночным весом.

Всякое другое отношение к предметам и людям считается комическим и в лучшем случае вызывает презрительное сострадание. Само собой понятно, что, с тех пор как деньги выступили на историческую сцену, материальный интерес играл всегда во всем некоторую роль. В этом и заключалось их революционизирующее значение. Всегда существовали браки ради денег, и всегда даже люди науки и искусства стремились к тому, чтобы «заработать». Разница состоит в данном случае в том, что современный капиталистический век отбросил всякие другие соображения и провозгласил единственным мерилом чистый товарный характер вещи. «Сколько стоит?» «Какая будет прибыль?» «Прибыльное ли это дело?»

Житейской философии капитализма соответствуют, естественно, самые ужасающие методы накопления капитала. Там, где молчат сердце и душа, нет места совести. Если мы хотим вскрыть эти методы, то мы должны вернуться к эпохе первоначального накопления. Происхождение капитализма лучше всего объяснит нам его сущность.

В обеих странах, где раньше всего воцарился капитализм, а именно в Голландии и Англии, генезисом капитализма была торговля рабами. Из бессовестного лишения человека свободы родился современный капитализм. Так мало благородным было его начало. Прибыль, получавшаяся от этого благородного гешефта, была так велика, что в обеих странах очень скоро решили бросить всякие христианские сомнения и открыто обсуждать благоприятные шансы торговли рабами.

В своем «Капитале» К. Маркс пишет: «Обращение с туземцами отличалось, естественно, особенной дикостью на плантациях, предназначенных исключительно для экспорта, как в Вест-Индии, и в богатых, густонаселенных странах, специально предназначенных для грабежа, как Мексика и Ост-Индия. Но и в колониях, в строгом смысле этого слова, ярко выступал христианский характер первоначального накопления. Трезвые виртуозы протестантизма – пуритане установили в 1703 г. решением своей Assembly (Законодательного собрания) премию в 40 ф. за каждый индийский скальп и за каждого взятого в плен краснокожего, в 1720 г. премия поднялась до 100 ф. за каждый скальп, а в 1744 г., после того как какое-то племя было провозглашено в районе массачусетского залива бунтовщическим, были установлены следующие цены: за мужской скальп, начиная с двенадцатилетнего мальчика, 100 ф. новой чеканки, за мужского пленного – 105 ф., за взятых в плен женщин и детей – 55, за женский и детский скальп – 50 ф.

Дело было настолько выгодно, что от него ни за что не хотели отказаться и вот ради его пропаганды, на всякий случай, притянули и Господа Бога.

В эпоху расцвета торговли рабами британский парламент просто провозгласил снимание скальпов и натравливание на дикарей жестоких догов «средствами, кои сам Бог и сама природа дали ему в руки».

Совершенно логично, что класс, выросший из таких материальных низин, и в своей собственной стране использовал самые жестокие способы получения прибыли. И, конечно, не чем иным, как замаскированным рабством, было в первые десятилетия промышленного развития положение европейских наемных рабочих.

Э.Фукс писал, что шедшая вперед гигантскими шагами промышленность выбрала себе на первых порах самого покорного раба. Hands, «руки», привлеченные капитализмом в первую очередь на свои фабрики, были «ручки», бедные маленькие детские ручонки, еще нуждавшиеся в нежном родительском попечении. Их вырвали из лона семьи и приковали с раннего утра до поздней ночи к работе, к маховому колесу прядильной машины, к столу, на котором сортировались лохмотья, и т. д.

Их сковали цепями безжалостней даже, чем черных невольников. Здесь действовала, конечно, не личная злонамеренность отдельных фабрикантов, а сказывалось последствие введения машины, сделавшей излишней мускульную силу.

«Поскольку машина делает мускульную силу ненужной, она становится средством пользоваться рабочими, лишенными этой мускульной силы или отличающимися незрелым развитием тела, зато обладающими большой гибкостью членов. Женский и детский труд были поэтому первым словом капиталистического применения машин» (Маркс).

Наиболее характерную иллюстрацию к этому положению дает та же Англия, не потому, что в других странах вызванные капитализмом переворот и развитие совершались гуманнее, а потому, что здесь, в силу вышеизложенных причин, сама эволюция отличалась особенным размахом. Поэтому в распоряжении исследователя здесь находится богатый материал. Имеются у нас характерные данные уже для ранней стадии машинной индустрии в Англии. К концу XVIII в. относится следующее сообщение Джона Фильдена:

«В Дербишире, Ноттингемшире и в особенности в Йоркшире недавно изобретенные машины применялись на больших фабриках около рек, способных привести в движение водяное колесо. Вдруг оказалось необходимым иметь здесь, далеко от городов, тысячи рук. В особенности Ланкашир, когда-то малонаселенный и бесплодный, нуждался теперь в целом населении. Особенный же спрос был на маленькие, ловкие пальцы. И сейчас же возник обычай выписывать учеников (!) из разных мастерских при приходских домах Лондона, Бирмингема и др. Тысячи маленьких беспомощных созданий от семи и до тринадцати и четырнадцати лет отправлялись, таким образом, на север. Мастера (т. е. похитители детей) обычно одевали учеников, обучали и устраивали их в ученическом доме около фабрики. Были приглашены надсмотрщики, которые должны были следить за их работой. В интересах этих надсмотрщиков было как можно больше истомлять детей работой, так как они сами получали тем больше, чем больше продукта они выбивали из них. Естественным последствием была жестокость... Во многих фабричных округах, в особенности в Ланкашире, эти безобидные, лишенные покровительства создания, всецело отданные во власть фабриканта, подвергались душераздирающим пыткам. Их мучали до крайности напряженной работой, их били кнутами, сажали на цепь и пытали с утонченнейшей жестокостью. Часто их морили голодом, а поднятый над ними кнут принуждал их к работе. А фабриканты получали баснословную прибыль, еще более раздражавшую их волчий аппетит. Они ввели ночные работы, то есть изнурив одну группу дневным трудом, они готовили другую для ночной работы. Дневная группа ложилась в постели, только что покинутые ночной сменой, и наоборот. В Ланкашире существует народная поговорка, что постели никогда не простывают.

О колоссальных размерах применения детского труда в особенности в ткацких мастерских свидетельствует тот факт, что в 1788 г. наряду с 26 тысячами мужчин и 31 тысячей женщин работало не менее 35 тысяч детей, значительная часть которых была моложе десяти лет. Но и в других отраслях промышленности детским трудом пользовались в не менее широких размерах, в особенности в вышивании и производстве галантерейных товаров. И не только в таких областях, где требовалась прежде всего легкая рука, – нет, дети должны были исполнять даже тяжелую работу взрослых мужчин. Еще в 1865 г. в металлургической промышленности Бирмингема и окрестностей «работали 30 тысяч детей, молодых людей и 10 тысяч женщин, исполняя большей частью очень тяжелую работу».

В производстве спичек работали вообще почти только дети, и притом в самом нежном возрасте.

Подобное массовое применение детского труда, да еще при таких ужасных условиях жизни, походило на настоящее избиение младенцев. Таков и был печальный итог. Даже еще во второй половине XIX в. применение детского труда было систематическим убийством детей. На сотнях тысяч детских трупиков воздвиг царь свое господство над миром. И рабочие это знали. В возникшей в 1844 г. песне бирмингемского поэта Э. П. Мида о Царе-паре» сказалось мрачное настроение рабочего класса.

«На свете есть царь, этот царь ужасен. То не образ царя, созданный мечтой поэта, а тиран, хорошо известный белым рабам Этот свирепый царь называется паром. У него одна только рука, железная рука, но в ней живет чудодейственная сила, угнетающая миллионы.

Наряду с рабочей силой детей особым спросом пользовалась, как уже упомянуто, рабочая сила женщин. Женщина не только весьма пригодна для целого ряда производств, она была к тому же гораздо более покладистым работником, нежели мужчина. Женщина всегда находилась в особо подчиненном положении. Кроме тех же причин, которые приковали к машине мужчину, ее связывало с ней и с фабрикой еще одно из самых благородных чувств, не останавливающееся ни перед каким самопожертвованием, – материнская любовь.

Сотни тысяч женщин отправлялись ежедневно на фабрику, тратя на ходьбу несколько часов, только для того, чтобы доставить хлеб детям, у которых не было отца или заработок которого был недостаточен, чтобы прокормить семью. Эта любовь побуждала их брать на себя самую тяжелую и для их пола опасную работу. Ради нее карабкались они, нагруженные тяжестью, по колеблющимся лесам постройки. Ради нее они ни на минуту не отрывались от стучащей швейной машины и быстро скользящей иглы. Ради нее они соглашались на все более продолжительный рабочий день и покорно сносили все притеснения предпринимателей – только бы не лишиться работы.

Рабство, снимание скальпов, убийство женщин и детей – таков генезис современного капитализма. И все-таки это еще не все. Свобода, достигнутая рабочим классом в буржуазном государстве, была на самом деле для него равносильна свободе подвергаться эксплуатации, а его равенством было равенство перед голодом и лишениями. Положение мужчин-рабочих было не менее тяжелым и безвыходным. Им также приходилось приносить ужасающие жертвы на алтарь капитализма. Нуждавшиеся в их помощи машины ежегодно калечили сотни тысяч. Ни одна война не поглощает такой массы жертв. Нужда, голод, отчаяние – общая всем доля.

Наиболее достоверное средство проверки общего положения рабочих классов – исследование жилищных условий.

Жалкой конурой вместо жилища в продолжение многих десятилетий были вынуждены довольствоваться миллионы работников, и только в последнее время в этой области замечается некоторое улучшение.

В 1866 г. английский врач д-р Гентер исследовал жилищные условия рабочих в Лондоне: «Два пункта не подлежат сомнению. Во-первых: в Лондоне существует более двадцати больших колоний, приблизительно в 10 тысяч человек каждая, отчаянное положение которых превосходит все, что только можно себе вообразить, и вызвано оно главным образом плохими жилищными условиями; во-вторых: состояние этих переполненных и разваливающихся домов гораздо хуже, чем двадцать лет назад».

А в другом месте тот же автор говорит:

«Не будет преувеличением сказать, что во многих кварталах Лондона и Ньюкастла жизнь походит на ад». Что и в других местностях жизнь рабочих была не лучше, доказывает тот же автор своими данными о жилищных условиях углекопов в Нортумберленде и т. д. Самое выпуклое представление о господствовавших жилищных условиях дает нам, однако, доклад агента одного страхового рабочего общества в Бредфорде. По его словам, расположились на ночлег, ибо слово «жить» здесь уже не подходит, – на разных улицах, в шести комнатах по десяти и одиннадцати человек, в одной комнате – двенадцать, в трех – по тринадцати, в других трех – по шестнадцати, в одной – семнадцать, а в другой – восемнадцать человек. Но и это еще не худшее. Большая часть бесчисленной армии существующего во всех городах люмпен-пролетариата и теперь еще не имеет ночлега, а вынуждена ночевать на площадях, в пустых бочках или ящиках или под мостом.

Э.Фукс в своей работе пишет: «Если при нормальных условиях жизнь пролетарской массы была часто не чем иным, как медленной голодной смертью, то в периоды кризисов, неизбежных при капиталистическом способе производства, для тысяч и тысяч пролетариев голодная смерть становилась уже прямо неотвратимой и неизбежной судьбой. В продолжение десятилетий голодная смерть была обычным явлением в промышленных городах Англии. Когда в такие моменты, как это имело место в 1866 г. во время большого хлопкового кризиса, рабочие находили мужество показать демонстративно свою нужду на улице, то эта массовая трагедия входила по крайней мере как факт в сознание публики, хотя она и не понимала ее причин, и ужас охватывал всех.

4 апреля 1866 г., на другой день после демонстрации безработных и голодных пролетариев, газета «Standard» замечает: «Ужасающее зрелище развернулось вчера на некоторых улицах столицы. Хотя тысячи безработных Истенда и не демонстрировали массами и с черными флагами, все же толпа была очень внушительна. Вспомним, какие страдания приходится переживать этой части населения. Она умирает с голоду. Таков ужасный в своей простоте факт. Их 40 тысяч. На наших глазах умирает без помощи с голоду 40 тысяч человек в одном из кварталов нашей чудесной столицы, бок о бок с чудовищнейшим накоплением богатства, когда-либо виданным! Эти тысячи врываются теперь - и в другие кварталы. Всегда полуголодные, они кричат нам в ухо о своем горе, а крик их достигает небес. Они говорят нам о своих очагах, заклейменных печатью нужды, говорят нам о том, что для них невозможно найти работу и бесполезно просить милостыню. Требования прихода довели даже местных плательщиков налога в пользу бедных до края нищеты».

В такие периоды кризисов единственным спасением от голодной смерти был для сотни тысяч работный дом (workhouse). А это «спасение», предлагаемое христианским обществом голодающей массе, состояло в куске хлеба и шести копейках в день, взамен чего приходилось, однако, или щипать паклю, или разбивать камни. О громадном наплыве в эти работные дома и об их переполнении в эпоху большого хлопкового кризиса 1866/67 г. корреспондент газеты «Morning Star» подробно сообщал в январском номере 1867 г.:

«Мне стоило больших трудов протиснуться к воротам рабочего дома в Попларе, так как его осаждала изголодавшаяся толпа. Она ожидала выдачи хлебных чеков, но время их раздачи не наступило».

О переполнении отдельных помещений работного дома говорится:

«В другом месте двора стоял небольшой рахитический деревянный дом. Когда мы открыли дверь, то увидели, что все помещение было переполнено мужчинами, теснившимися друг к другу, чтобы согреться. Они щипали паклю и спорили, кто из них способен, при наиболее скудной пище, проработать больше всех, так как выносливость для них point d'honneur (вопрос чести. – Ред.). В одном этом работном доме получали пропитание 700 человек, среди которых было несколько сот, получавших шесть или восемь месяцев назад в качестве квалифицированных рабочих самую высокую заработную плату. Число их было бы вдвое больше, если бы многие, истощившие свои последние денежные средства, не предпочитали закладывать, что у них имелось, вместо того чтобы обращаться за помощью к приходам».

Ужасающая массовая нужда, становившаяся в эпохи кризисов уделом всех слоев рабочего класса, в среде рабочих, занятых в домашней промышленности, длится хронически. В этом должно было признаться даже английское правительство. Предпринятое на рубеже XX в. обследование так называемой «потогонной системы» верхняя палата вынуждена была резюмировать следующим образом:

«Едва ли возможно преувеличить это зло! Заработка низших слоев рабочих едва хватает, чтобы хоть как-нибудь просуществовать. Рабочий день так продолжителен, что жизнь рабочего превращается в одну беспрерывную каторгу, жестокую и часто вредящую здоровью. Царящие здесь гигиенические условия вредны не только для рабочего, но и для общественной жизни, в особенности в портновском ремесле, где заразные болезни так легко передаются через платье, изготовленное в пропитанных заразой мастерских. Мы делаем эти замечания в полной уверенности в их правдивости и считаем себя обязанными выразить свое удивление тем мужеством, с которым эти страдальцы переносят свою судьбу. Мы не преувеличиваем вовсе с целью вызвать сострадание к ним».

Приведенные до сих пор факты и документы, свидетельствующие о «приобретениях» рабочего класса в век промышленного переворота и индустриального развития, мы заимствовали из истории Англии потому, что Англия раньше других стала типической страной капитализма, а не потому вовсе, что таких явлений не было в капиталистическом развитии других стран. Передовая нация всегда показывает отставшим их собственное будущее.

«Как ни ничтожна испанская промышленность, – писал Э.Фукс, – она для женщин и детей настоящий ад. А самый ужасный ад зияет на самом юге Испании, в Андалусии, именно на знаменитой государственной фабрике сигар в Гранаде. Осуждены на вечные муки здесь пять тысяч работниц, las cigarreras, из которых каждая старается изо дня в день скрутить три тысячи сигар. Взорам посетителя этой большой фабрики предстанет ужасающая картина. В узком тоннеле длиной в пятьсот футов сидят четырьмя рядами работницы, тесно прижатые друг к другу, склонившись над столами, где лежит табак. В одном этом тоннеле работают полторы тысячи работниц, столы покрыты многими тысячами фунтов табаку и нет никакой вентиляции, пропускавшей бы свежий воздух.

Датский романист Андерсен-Нексе нарисовал недавно в книге, описывающей его путешествие по Андалусии, очень наглядно картину этого ада, в котором томятся гранадские женщины и дети, так как рядом со многими женщинами стоит колыбель, где спит или играет их ребенок. Бедная испанская работница не в состоянии отдать свое дитя кому-нибудь на попечение и потому берет его с собой на фабрику, где оно дышит не солнечным светом, а едкой табачной пылью.

Нексе говорит по этому поводу:

«Вот стоит прямо перед нами, почти спрятанная за столами – ужели это правда? – деревянная колыбель. Ее качает бледная женщина с белыми пластырями на висках против головной боли. Коричневая табачная пыль покрывает ее волосы, ложится на белые пеленки и образует круг около раздувающихся ноздрей ребенка. А ребенок спит себе спокойно, несмотря на шум и отравленный воздух. На его щечках играет даже легкий румянец. А судорожно сведенные черты лица матери то и дело пронизывает улыбка, точно яркое солнце осветило кричащим светом белую стену.

Вдоль тоннеля стоят еще и другие колыбели – около сорока. В некоторых дети сидят и играют с табаком, словно уже принимаясь за работу»

Вот несколько десятков документов, показывающих, во что капитализм превратил для рабочей массы идеи гражданской свободы и всеобщего счастья, которые должны были стать действительностью вместе с падением феодализма. Можно было бы привести их тысячами. Ибо в этом и заключается сущность капитализма – а ныне он проник и в самые захудалые уголки, – что наряду с колоссальными богатствами он создает и массовую нищету, нищету в таких размерах и такую безысходную, равной которой еще не бывало в европейской истории. Нужда перестала быть единичным явлением, она стала отныне явлением типическим, неотвратимой судьбой для большинства людей.

Нет сомнения, буржуазное государство родилось из крови, крещение его было настолько кровавым, что новое общество чуть не захлебнулось в крови. Предки наших крупных промышленников, коммерции советников и банковых директоров были не очень щепетильными людьми. И. однако, только невежды или лицемеры могут приходить в «крайнее возмущение» при виде таких ужасов. Все ужасы французской революции, вместе взятые, оказались детской игрой по сравнению с неслышными убийствами, совершенно беспрепятственно совершенными в продолжение десятилетий развивавшимся капитализмом.

Гильотина поглотила в общей сложности около 5 тысяч жертв, а современный капитализм, современные колоссальные богатства выжаты из страдальческой жизни и смерти четырех пятых всего человечества.

Логика современного капиталистического развития привела к тому, – писал Э.Фукс, – что идея превратилась в свою собственную противоположность не только в области политики и экономики, но и в сфере отношений полов.

Противоположность, в которую очень быстро превратилась первоначальная идеология буржуазии в области отношений полов, может быть сжато определена так: нет такой формы разврата, нет такой половой извращенности, с которыми мы не встретились бы в период господства буржуазии. Как бы черным по черному вы ни изображали специфические формы разврата, никогда вы не изобразите их достаточно черными. И это одинаково приложимо к обоим полюсам общества, к верху и к низу.

Необходимо, правда, признаться, что все эти ужасные пороки и преступления в области половой жизни не порождены самим капитализмом. Едва ли найдется в век господства буржуазии хоть одна форма разврата, которая не нашла бы своего рафинированного культа уже в эпоху старого режима. Зато капитализм повинен в другом: он придал всему характер массового явления – как беззастенчивому разврату, облеченному богатством, так и нравственному вырождению, к которому приводит нищета.

Развитие капитализма – начнем с первого явления – дало многочисленному и все богатеющему классу капиталистов возможность позволять себе все те дорогостоящие удовольствия, которые раньше были доступны только верхушке финансовой аристократии и богатому придворному дворянству, а кроме них еще только могущественным деспотам. Это значит, другими словами: в настоящее время десятки тысяч могут пользоваться тем, чем в эпоху абсолютизма пользовалось лишь несколько десятков или, в лучшем случае, лишь несколько сотен людей.

Любовью поэтому уже давно торгуют, точь-в-точь как хлопком, и доставляют ее так же аккуратно, как хлопок. Только стихийная сила, а отнюдь не люди могут помешать правильному функционированию этого механизма. Необходимой предпосылкой для решения и этой проблемы было то обстоятельство, что капитализм лишил взаимные отношения людей всякого идеального оттенка и свел их к их денежной стоимости. Каждая женщина, равно как и всякий каприз, хотя бы самый гнусный, могут быть переведены на язык денежных знаков. Все имеет свою «цену». Правда, цена порой очень высока, но все же это «цена». Осуществление известного желания отныне вполне зависит лишь от платежеспособности человека. А так как ныне тысячи имеют в своем распоряжении какие угодно суммы для удовлетворения своих капризов, то любой каприз в настоящее время осуществим.

Вот несколько примеров.

Некий богатый человек видит в одном из парижских бульваров или где-нибудь в другом месте элегантную даму и он желает ею обладать. Не жениться, конечно, хочет он на ней, а просто приятно провести несколько часов. И он будет обладать этой дамой, хотя она, вероятнее всего, замужняя и во всяком случае из хорошей семьи. Все, что заинтересованному предстоит сделать, это послать депешу по адресу одного из крупных домов свиданий, коих ныне в Париже имеется от 90 до 100, и заявить заведующей как о своем желании, так и о том, сколько он намерен заплатить. Агентша и устроит все прочее в баснословно короткое время.

Магнаты капитала готовы тратить на такие маленькие развлечения крупные суммы. Заведующая дома свиданий рассказала интервьюеру о красивой американке из хорошей семьи, которую она доставила одному из своих клиентов. На вопрос о подробностях она заметила:

«Это была жена английского фабриканта. Муж не живет с ней, но дает ей ежегодно 100 тысяч франков. Меня прислал к ней богатый американец с поручением просто спросить ее о цене. Она потребовала 100 тысяч, он дал ей 100 тысяч».

Так как большинству мужчин приятнее развлекаться с замужней женщиной, чем с проституткой, то они охотно платят за это удовольствие дороже. Они предпочитают заплатить замужней женщине пятьсот и больше, чем профессиональной проститутке – сто. Поэтому сотни замужних женщин и готовы заниматься систематически такими «делами». Одна устраивает такие дела раз в неделю, другая всего несколько раз в год, третья – как можно чаще. На свои вопросы относительно этого пункта корреспондент получил следующие сведения:

«Вы можете быть уверены, что дома свиданий посещаются замужними женщинами гораздо больше и чаще, чем принято думать. О, если бы вы только знали! Каждый раз, когда они находятся в некотором денежном затруднении, они приходят ко мне. Я их банкир. Я знаю даму, имеющую 50 тысяч ренты и всегда нуждающуюся в деньгах. Она готова ежедневно иметь два «дела». Все они единодушно требуют одного – высоких цен. Как только деньги на столе, они тут как тут...»

Таким образом увеличивают свой бюджет или достают себе средства содержать любовника женщины самых разнообразных общественных слоев – от почтенной мещанки и жены чиновника вплоть до дамы высшего света.

Между тем как капитализм позволяет имущим наслаждаться множеством самых разнообразных удовольствий, он предоставил пролетаризированной им большой массе только два развлечения, которыми она могла себя вознаградить за возложенную на нее огромную тяжесть труда: алкоголизм и низшие виды разврата. Естественным последствием этого сужения для пролетариата сферы наслаждения было то, что рабочие «сосредоточили все свои душевные силы на этих двух удовольствиях и стали им отдаваться систематически и до крайности, чтобы хоть что-нибудь взять от жизни. Когда человека ставишь в положение, приемлемое лишь для животного, то ему остается только или возмутиться, или погрузиться в животное состояние».

В эпоху, к которой относится эта характеристика рабочего (1844), и притом английского рабочего, английский пролетариат предпочитал выход – погрузиться в животное состояние. Возмущаться он стал гораздо позже, когда в нем проснулось классовое самосознание. Ту же эволюцию прошли и другие страны, где возник и развивался капитализм. Разница лишь та, что в других странах, например во Франции и Германии, этот первый период продолжался не так долго, потому что здесь политическая эмансипация масс почти совпала с моментом их экономической эксплуатации.

Э.Фукс писал: «Зиявшее между идеей и действительностью во всех областях общественной и частной жизни страшное противоречие нуждалось, естественно, в каком-нибудь коррективе. Речь шла не об отречении от идеала, ибо о первом буржуазия не думала, а второго не хотела. От идеала отказаться она не хотела, а отказаться от действительности она не могла, по крайней мере постольку, поскольку сама в ней участвовала. Ибо действительность, кульминировавшая в столь для нее выгодном распределении имущественных отношений, и обусловленные им возможности безудержного наслаждения жизнью казались ей гораздо заманчивее призывов высокого идеала, осенявшего когда-то первые шаги ее господства.

Необходимым коррективом служила, следовательно, сознательная маскировка существовавшей пропасти. Если в области политики подобным коррективом служит мнимый конституционализм, то в области половых отношений было выдвинуто демонстративное нравственное лицемерие. «Грех» изгнали с улицы за запертые двери. Там он мог делать что угодно, самая же дверь получила нравственную окраску. Все стали наружно нравственными.

Так было найдено средство перекинуть мост через открывшуюся пропасть между идеей и действительностью, после того как выяснилось, что буржуазия и не желает, и не может устранить этого противоречия. Буржуазное общество не только хотело казаться воплощением мирового нравственного порядка по рецепту своей первоначальной идеологии, но и должно было так поступить в известный момент исторического развития, иначе его господство подверглось бы крайней опасности.

Каждая специфическая эпоха всегда стремится, без сомнения, к тому, чтобы сойти за высшее осуществление всех возможностей развития. Каждая из до сих пор бывших эпох выдавала себя за воплощение божественного порядка вещей. По крайней мере подобными ссылками каждая обосновывала и оправдывала свое существование и поведение. Однако не каждый режим непременно нуждался в том, чтобы народ верил в эту фикцию. Это всегда зависело от соотношения сил. Абсолютизм мог предаваться безумству и наслаждениям с откровенной циничностью, и его мало заботило, будут ли люди считать его режим дьявольским, а не божественным порядком вещей, так как нравственное негодование масс сравнительно мало подтачивало основы его господства. Это господство покоилось, как мы уже знаем, исключительно на классовой борьбе между восходящей буржуазией и нисходящим феодальным дворянством, позволявшей носителю короны стоять на плечах обоих классов.

До 40-х гг. моральное лицемерие было официальной классовой моралью только в среде мелкой буржуазии, в среде мещанства, то есть там, где в силу узких экономических предпосылок существования оно было в ходу всегда, во все времена. Буржуазия, напротив, бесцеремонно выставляла напоказ свой свободный образ жизни.

Перед кем мы будем стесняться? Кому мы обязаны отдавать отчет? Нам принадлежит мир! Мы можем себе все позволить! Наш денежный мешок – вот наш закон и наша мораль! Так гласила житейская философия буржуазии, выраженная самыми недвусмысленными словами и в самых разнообразных видах.

История английской буржуазии с начала XVIII и до начала XIX в. представляет беспрерывный и почти гротескный комментарий, подтверждающий эту житейскую философию.

С шумом и гамом жила себе изо дня в день, пируя и наслаждаясь, английская буржуазия. Буржуазная свобода обнаруживалась в виде беспредельной разнузданности, в виде отказа от всяких общественных условностей. Каждый город походил до известной степени на сплошную матросскую таверну. Все чувства выставлялись напоказ, так как парвеню не любит ничего скрытого и тайного. Он хочет показать свое богатство так, чтобы все его видели. Если он лишен этой возможности, то даже самое изысканное наслаждение не доставляет ему никакого удовольствия.

Так как большинство английской буржуазии состояло из выскочек, то наслаждения, которым она предавалась, отличались все без исключения грубостью и необузданностью. Много ели, много пили и много «любили» – без всякой аристократичности и без всякой изысканности. Наслаждались, так сказать, «уплетая за обе щеки».

За деньги можно купить огромные куски баранины – люди подчеркивали поэтому, что у них деньги, не зная удержу в еде. За деньги можно купить «любовь» – поэтому без проститутки не обходилось ни одно удовольствие. Безбрежным потоком наводняли проститутки все улицы. Люди раскошеливались и брали что нравилось. Здесь дочь, там мать, а то заодно и мать, и дочь. Похищения, особенно замужних женщин, и совращения были обычными явлениями.

Английская разнузданность стала типичной, вошла в поговорку. Ею и отличались повсюду англичане, где бы они ни появлялись. Ни в одной другой стране эти черты выскочки так ярко не выступали в физиономии буржуазии, потому что нигде не было таких благоприятных для их беспрепятственного развития условий, как именно в Англии. По существу, однако, эти люди нового века, которые были в то же время и его царями, были во всех странах одинаковы.

Перелом или, если угодно, конец возраста шалостей, конец отрочества буржуазного общества – обозначился прежде всего в Англии, а именно в период между 1820 и 1830 гг. Перелом был такой основательный, что на первый взгляд может показаться, будто опять наступил совершенно новый период: настолько изменилась по сравнению с только что закончившейся эпохой физиономия людей и вещей.

Происходившая внешняя перемена общественной жизни была ускорена экономическим положением. Профессия коммерсанта становилась не только все прибыльнее, но и требовала ввиду гигантского прогресса техники и связанного с ним расширения производства все большего и большего напряжения всех сил. К тому же теперь всюду были конкуренты. Надо было быть начеку. А если для имущих классов в этом положении везде и всюду не было иного выхода, как отныне демонстративно разыгрывать роль олицетворенной морали.

«Соблюдайте внешние приличия» – так гласил закон буржуазного общества, которому все и каждый должны были подчиняться. И не только чтобы удостоиться всеобщего уважения, а просто чтобы вообще быть терпимыми в среде так называемого «хорошего общества». Черный сюртук, на руках черные перчатки, на почтенной голове еще более почтенный цилиндр – таковы были для мужчины внешние символы этой новой, истинно буржуазной морали. Они – мундир внешнего приличия. И этот мундир придуман очень целесообразно. Сюртук и цилиндр допускают только степенные движения, а перчатки изолируют чувства, делают равнодушным. Обязательным для женщины мундиром, который она носит публично, служит застегнутое до самой шеи платье. Нарушение законов внешнего приличия карается безжалостным изгнанием из общества, в особенности если виновница – женщина.

Главная сущность внешнего приличия – возможно более решительное исключение из публичного поведения всего полового. Любовь как будто перестала существовать. Люди стали бесполыми. Они не ведут себя, как влюбленные, они не говорят о любви – то есть по крайней мере громко, – они не видят, когда другие ведут себя, как влюбленные. Любовь отрицается. Такое поведение принято называть корректным. Другая характерная черта приличного поведения – стремление избегать в разговоре таких выражений, которые не только содержат, но даже только могут содержать намек на половые отношения. Избегаются и серьезные разговоры о половых вопросах. Говорить об этом с женщиной считается прямо бестактным.

Внешнее приличие требует строго избегать всех тех случаев, которые могли бы благоприятствовать соблазну. Неприлично, если молодой человек и молодая девушка остаются одни в комнате; одинокая женщина, раз она дорожит своей честью, никогда не будет принимать у себя мужчин; ни одна девушка, ни одна порядочная женщина не выйдет вечером одна на улицу. Общаться с мужчинами порядочной женщине вообще разрешается только в присутствии посторонних лиц. Даже жених и невеста имеют до свадьбы право разговаривать и встречаться только в обществе взрослых. Дама, идущая по улице, не должна оборачиваться ни назад, ни в сторону, а идти лучше всего с опущенными вниз глазами, не слишком быстро, не слишком медленно, иначе можно подумать, что она приглашает мужчин познакомиться с ней. Порядочная женщина обязана избегать на улице поднимать юбки. Только проститутки показывают ноги. До 80-х гг. XIX столетия запрещалось показывать даже ступню ног, и потому, когда в моду вошли короткие юбки, они считались неприличными в так называемом «обществе». Если мода и разрешает даме делать большой вырез в бальном платье, то дома показаться постороннему в неглиже, хотя бы и самом скромном, ей строжайшим образом воспрещено и т. д.

Можно было бы заполнить целые страницы подобными «требованиями приличия».

Искусство, театр, литература также должны сообразоваться с этой институтской моралью. Нагота находится в опале. Она – бесстыдство. Созерцание нагой статуи, картины с голыми или полуголыми фигурами доказывает, что у человека нечистые желания и помыслы. Приличные люди знают только одетого человека. В романах и драмах, которые читаются и смотрятся приличными людьми, герои любят только самым законным образом. Здесь нет речи об адюльтере, о незаконных детях, о продажной любви. Любовь непременно кончается браком или же в противном случае отчаянием, что брак не состоялся, и т. д.

Все нарушающие эти правила приличия подвергаются безжалостному гонению: все, поступающие открыто и честно, все, отдающиеся горячей страсти, не обращая внимания на внешние формы. Девушка или женщина, целующая неофициального жениха, незаконного мужа, тем самым уже потеряла свою честь. Молодая девушка, которую поцеловал мужчина, который тогда был ее женихом, уже не может потом выйти замуж за порядочного человека. Всякая добрачная связь женщины считается безнравственной. Забеременевшая девушка на веки вечные лишается уважения всех порядочных людей. Все двери запираются перед нею. Она – отверженная, на которую все указывают пальцами. На девушку-мать же все смотрят как на развратницу, ее незаконное дитя опорочено на всю жизнь. А если женщина пойдет так далеко, что будет открыто исповедовать принцип «свободной любви», то ее сочтут за проститутку, к которой можно относиться только с отвращением и презрением.

Таковы важнейшие и известнейшие параграфы интернационального закона о внешнем приличии. Это, так сказать, его официальная часть. В этой своей форме он всеми признан и всегда на устах всех порядочных людей. Неофициальная часть этого закона, неизбежный выход из дилеммы, касается самого поведения и облечен в следующее категорическое требование: если вы не можете жить целомудренно, то развратничайте по крайней мере тайком. Так гласил когда-то и девиз монахов. Если это требование строго соблюдается, то общество готово при известных условиях закрыть глаза на поведение этих людей. Другими словами: раз соблюдается это требование, то общество разрешает мужчине все.

Эта же самая мораль фигового листка охватывает все стороны жизни буржуазного века. Буржуазное общество ни за что не хочет обнаруживать истинной сущности вещей. Такими же безупречными, как индивидуальная половая мораль, провозглашаются и социальные отношения. «Кто беден и нуждается, тот в этом сам виноват». «Кто хочет найти работу, всегда найдет ее». «Кто делает сбережения, тот всегда выйдет в люди». К тому же разве «мы не заботимся по-человечески о бедных и несчастных?» «Разве нет больниц для больных, приютов для бездомных, детских садов для детей, сиротских домов для сирот, богаделен для слепых, калек и стариков?» «Разве мы ежечасно не жертвуем собой для общего блага?» «Разве мы не члены всевозможных благотворительных обществ?» «Разве наши жены не устраивают необыкновенно доходные благотворительные базары, дни маргаритки и других цветов?» «Наши жены даже целуются и танцуют в пользу бедных!» Чего же, в самом деле, еще?

Все это носит, как уже сказано, международный характер, но любопытно то, что за исключением Америки это моральное лицемерие нигде так пышно не процветает, как в Англии.

Таково приблизительно положение вещей и в Америке, как уже упомянуто. Никто не ведет себя так грубо-грязно, как американец, путешествующий по Европе. Тем чопорнее он зато на родине. Живущий в Нью-Йорке немецкий писатель Баумфельд писал очень метко в одном помещенном в газете «Berliner Tageblatt» этюде о путешествующих американцах:

«Другие люди путешествуют ради отдыха, американец – чтобы перебеситься. То have a good time (Хорошо провести время. – Ред.) – значит на самом деле делать то, что дома он не может или не должен делать из чувства самоуважения. Кто часто разъезжал по океану, замечает с удивлением, как быстро улетучиваются под влиянием морского воздуха тот пуританский дух, та псевдомораль, которые делают жизнь в Америке такой несносной. Капитаны, являющиеся на палубе высшей полицейской инстанцией, могли бы из собственного опыта привести немало ценных сведений о том, какой грубой выглядит на самом деле даже самая очищенная society moral (общественная мораль. – Ред.), раз она не сознает над собой никакого контроля. В высшей степени забавно видеть, как даже те янки, которые сначала находят подобное поведение shocking (скандальным. – Ред.), сами потом становятся на сторону согрешивших.

В увеселительных центрах Европы ныне прекрасно знают, что американка требует еще более острых развлечений, чем даже американец. И их подносят ей с той же исправностью, с какой обслуживаются вообще хорошие клиенты. В последнее время я часто имел возможность разговаривать с одним господином из Каира, одним из лучших знатоков тамошней жизни, о невероятном нравственном падении арабов – одной из наиболее чистых в нравственном отношении рас. Он объясняет это явление просто заманчивыми предложениями обладателей долларов, не останавливающихся ни перед какой гнусностью, создавших целые промыслы противоестественных пороков, на которых они поистине помешаны.

Этот характерный факт понятен как реакция против жизни, опутанной неестественными и мнимыми добродетелями.

«Такова не только американская «мораль», к такому идеалу стремятся на всех парусах и в Германии», – писал Э.Фукс. «Нет ни одной пропасти между идеей и действительностью, как бы она ни была глубока и широка, которую буржуазное общество не старалось бы и все снова старается тщательно затушевать. И притом весьма успешно. Вводящая в обман кулиса и ныне еще принимается миллионами за подлинную действительность, сделанная из папье-маше мораль – за каменный утес истинной и неизменной нравственности».