30. Каменноостровский цикл а.С. Пушкина: произведения, проблематика, стихотворная речь. «я памятник себе воздвиг нерукотворный…»: литературная тема и индивидуальный стиль.

«Каменноостровский» цикл А.С. Пушкина (Последние стихи) Самые простые и в то же время самые важные начала человечности Пушкин выразил полно и глубоко в последних, по сути, в его жизни стихах так называемого "каменноостровского цикла" (написаны в Петербурге на Каменном острове летом 1836 г.): "Отцы пустынники и жены непорочны", "Подражание итальянскому", "Мирская власть", "Из Пиндемонти". Мудрость Пушкина получила свое высшее выражение и завершение в этих стихах. В 1834-1836 гг. он обдумывал роман "Русский Пелам", где должна была быть показана вся Россия - от декабристского "Союза Благоденствия" до притонов лесных разбойников. Одновременно он начинал повесть из римской жизни (возможно, этот загадочный замысел следует связать с давним замыслом написать произведение об Иисусе Христе). В апреле 1836 г. обстоятельства заставляют Пушкина снова - в последний раз! - побывать в Михайловском. В самый день Пасхи 29 марта умерла его мать, и Пушкин сам отвез ее тело из Петербурга в Святые Горы и похоронил в Успенском монастыре. Здесь же он выбрал и себе могилу рядом с матерью, будто предчувствуя близкую кончину. Последнюю свою Страстную неделю 1836 года, последние дни Христа, Пушкин прожил как последние дни своей жизни, остро прочувствовав настроение предпасхальных богослужений, что, конечно, не могло не отразиться на его дальнейшем творчестве. Особенно ярко переживания Страстной седмицы прослеживаются в нескольких стихотворениях поэта, написанных летом 1836 года на Каменноостровской даче. Эти стихотворения, по мнению литературоведа В. Старка, составляют тематический цикл «Страстная неделя». Сам Пушкин пометил их римскими цифрами: II — «Отцы пустынники и жены непорочны». III — «Подражание италиянскому», IV — «Мирская власть», VI — «Из Пиндемонти» (Стихотворения I и V неизвестны).

Соображение о том, что перед нами не серия стихотворений, а именно цикл, сложилось относительно недавно. Основание достаточное: все стихотворения оформлены одинаково – с обозначением дат и места написания (Каменный остров), где на даче поэт провёл лето 1836 года, своё последнее лето. Однако четыре стихотворения пронумерованы, ещё два – нет (в составе цикла создавался ещё черновой набросок «Напрасно я бегу к сионским высотам…»; формально он не входит в цикл, но содержанием своим стихотворение можно и должно осмыслить в этом контексте). Итак, речь идёт о семи стихотворениях.

Главное отличие цикла от серии самостоятельных стихотворений – их внутренняя связь, внутренний стержень, благодаря которому стихи ведут диалог друг с другом и в совокупности значат больше, чем простая сумма смыслов каждого. Собственно, выделение цикла и началось с того, что обратили внимание на единство образной символики, подсказанной событиями пасхальной недели. Однако есть сложность, до конца, мне думается, ещё не преодолённая: даже в число пронумерованных стихотворений поэт включил «Из Пиндемонти», с религиозной обрядностью не связанное. А как быть со стихотворениями «Когда за городом, задумчив, я брожу…» и «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»? Они тем более выполнены в ином стилевом облике.

Полагаю, разрешить эту проблему совсем нетрудно. Достаточно поставить вопрос: к какому типу сознания – светскому или религиозному – принадлежит цикл? Его не надо делить на «религиозную» и «светскую» части: он весь – светское произведение. В отношении Пушкина к религии нет ничего неожиданного; его позиция чётко определилась в 1824 году в связи с работой над «Подражаниями Корану»: Пушкин не становится человеком верующим, он не верит в бессмертие души, он видит противоречия религиозного сознания (об этом поведём речь и в анализе цикла), но он многое принимает в религии. Обратим внимание на первое авторское примечание к «Подражаниям Корану»; оно выполняет функцию предисловия к циклу: «“Нечестивые, пишет Магомет (глава Награды), думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен”. Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо; но, несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом»

[1]. Пушкин принимает мудрое решение: нет надобности, грешно отвергать ту часть религиозного сознания, которая содержит сильные и поэтические истины; но он не принимает другую его часть, с которой не согласен, в которой видит противоречия (которую верующий воспринимает непререкаемо). Поэт даёт поучительный пример не борьбы с религией, а компромисса с ней.

В понимании каменноостровского цикла надо танцевать не от религиозной, а от светской печки. Тогда всё становится на свои места. Мы увидим широчайший (хотя в рамках отдельного произведения он не может быть исчерпывающим) взгляд на человека и мир, на положение человека в мире.

Когда Пушкин работал над циклами стихотворений, начиная с «Подражаний Корану», он мог создавать его составляющие в любой последовательности; композиция цикла уточнялась и закреплялась на заключительном этапе работы. Своеобразие каменноостровского цикла в том, что его композиция сложилась в сознании художника изначально, стихи сразу писались в определённой последовательности. Датировка стихотворений – одна из важнейших опор в реконструкции цикла.

Существуют разные версии о составе цикла и его композиции. Я принимаю вариант, предложенный С.А. Фомичёвым[2]. Исследователь полагает, что цикл открывается стихотворением «Из Пиндемонти». В рукописи стихотворение помечено значком, который обычно прочитывается как римская цифра VI. С.А. Фомичёв предлагает прочтение значка – № 1. В пользу постановки стихотворения в зачин цикла рассматривается и его содержание.

В стихотворении акцентируется слово «права»: «(начальная строка: "Не дорого ценю я громкие права…"; центральная строка: "Иные, лучшие мне дороги права…"; концовка: "Вот счастье! вот права…")»[3].

«Из Пиндемонти»

Пушкин в «Из Пиндемонти» не говорит о любви к себе, но он говорит о правах личности; обязательное условие требования прав – чтобы человек был личностью. Здесь почти не уточняется, что должно входить в круг интересов личности. Вопрос практически остаётся открытым, но как раз это создает возможность продолжения разговора на эту тему, а данному стихотворению – возможность участвовать в широком диалоге цикла. Человеку необходимо вырасти в личность: возможно ли такое в зоне аполитичности?

В стихотворении выделен только один круг интересов: божественные красоты природы и создания искусств и вдохновения. А не есть ли это ещё один – и сильный – аргумент в пользу «чистого искусства»? Ареал искусства настолько широк, что каждый ищущий найдёт здесь то, что отвечает его вкусу. Очевидно, что в стихотворении речь идёт не о поделках, а о шедеврах искусства. И вновь возникает вопрос, который плоскость развёртывает в объём: возможно ли создание великого произведения в отрыве от жизни? Задушевный пушкинский тезис: «Цель поэзии – поэзия…» (Жуковскому, апрель 1825 года; X, 112); это цель обязательная, но не единственная, не исчерпывающая, есть и другие, тоже важные. Поэт отрекается от суеты в жизни, но не возвращается ли он к ней – в другом ракурсе – через произведения искусства?

Начальное «Из Пиндемонти» предельно резко ставит проблему отношения человека к миру. Потому и понадобились эти заострения, преувеличения, что здесь не итог, а постановка проблемы, и чем она резче, тем интригующе. И все-таки видно: тон стихотворения спокойный, мысли изложены чётко, даже афористично – а поднятая проблема кипит, чувствуется её внутреннее напряжение, чреватое взрывом. Стихотворение провоцирует диалог: он и состоялся, потому что Пушкин пишет не серию стихотворений, а цикл.

В строгом смысле в цикл не входит набросок «Напрасно я бегу к сионским высотам…»: он оставлен необработанным и не переписан набело, в отличие от стихотворений цикла. Но набросок создан на листе черновика «Из Пиндемонти», и связь его с циклом несомненна. Н.Н. Петрунина достаточно убедительно полагает, что перед нами текст завершённого стихотворения[6]. Чисто условно, для личного пользования обозначим его цифрой 2а. Смысловые оттенки стихотворения необходимо учесть для осознания пушкинской позиции.

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий (III, 335).

От общей точки со стихотворением «Из Пиндемонти» набросок движется в ином, контрастном направлении. Общее – порыв к высокому, даже высшему. Набросок впервые вводит религиозную символику: не просто – к духовным высотам, а «к сионским»; маркировка предельно отчётливая. Шаг логичный. «Из Пиндемонти» лишь обозначило движение в эту сторону, но не более. Там говорится о диве божественных красот природы: можно подразумевать и руку Творца, но сам эпитет означает лишь высшую меру совершенства. «Напрасно я бегу…» прямым словом договаривает то, что вначале давалось только как намёк. Очень существенно, что Пушкин не ищет при этом оригинального обозначения, а пользуется принятым символом. Как раз «Из Пиндемонти», декларируя права личности, подчёркнуто индивидуально, если не индивидуалистично. Черпая религиозный символ, поэт подводит под свои искания традиционную, общепонятную базу. Собственно, и в первом стихотворении нет замкнутости в сугубо личных интересах, а есть выход к общечеловеческим ценностям в виде произведений искусства. Теперь эта линия закрепляется принятым словом для обозначения высших духовных ценностей.

«Я памятник себе воздвиг»

Незадолго до смерти Пушкин написал произведение "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." Лирическим героем данного стихотворения является сам автор. Сюжет стихотворения составляет его судьба, осмысленная на фоне исторического движения. Каждый поэт задумывается о своем месте в этом мире, об отношениях с обществом, с его читателями. Он хочет быть уверен в том, что его творчество не было напрасным, что память о нем сохранится: "Нет, весь я не умру..." Пушкин как бы подводит итог своему творческому пути.  В этом стихотворении раскрыта тема поэта и поэзии, проблема поэтической славы, преодоление смерти через известность. Поэт гордился тем, что его поэзия была свободной: "Что в мой жестокий век восславил я свободу..." Он писал не ради славы, а считал, что: "Поэзия-это бескорыстное служение во имя человечества".  Это стихотворение можно представить в ярких и серых тонах, потому что, с одной стороны, создана торжественная атмосфера, радость того, что искусство будет жить вечно: "К нему не зарастет народная тропа", а с другой стороны, это же является его последним словом, концом творчества Пушкина.  По своей теме и построению стихотворение А.С.Пушкина близко к стихотворению Державина "Памятник" и Квинта Горация "Я воздвиг памятник", но Пушкин отступил от прежних образов. Произведение наполнено безграничной любовью к России, к читателю, верой в могущество поэтического слова, осознанием выполненого долга перед народом.  Я считаю, что творчество Пушкина - это неисчерпаемый источник, который дает духовные знания не одному поколению людей. Оно открывает добрые чувства, помогающие осознавать и любить жизнь.

История истолкования этого стихотворения имеет не только долгую, но и печальную историю. Академик М. П. Алексеев написал целую книгу «Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг», большая часть которой посвящена истории изучения этого стихотворения и объяснению причин появления парадоксальных, противоречивых, фальшивых и вульгарных его истолкований.

Но история его истолкования еще не завершена. И в наши дни не утихают споры. Несколько лет назад ему была посвящена интересная и глубокая статья В. Непомнящего— «Двадцать строк». Она важна и опровержением вульгарных методологических постулатов, и содержательньш анализом двадцати пушкинских строк, и раскрытием внутреннего единства всех пяти строф стихотворения, его цельности.

Не собираясь анализировать стихотворение, я хочу только обратить внимание на некоторые его особенности, подчеркнуть то, что, с моей точки зрения, важно для понимания характера именно пушкинской народности.

В последнее время наметилась тенденция рассматривать «Памятник» как прощание с жизнью и творчеством, в его стихах видят предсмертную тоску и безысходную скорбь поэта накануне гибели. Думается, другие побуждения обусловили написание этого стихотворения.

Литературная традиция предопределяла характер стихотворения именно как подведение итогов творческого пути. И Пушкин в этом был верен традиции. Написание «Памятника» диктовалось и сложившимися трагическими обстоятельствами жизни поэта последних лет, его борьбой за свободу и независимость творчества, начатую после прихода к власти Николая. Эта борьба прошла через разные этапы. Теперь наступила пора защищать себя, свое дело, поэзию вообще с позиций созданной им, Пушкиным, эстетической системы.

Пушкин — человек тридцатых годов XIX столетия — был беззащитен перед лицом всесильной власти «державна полумира». Пушкина так же, как и всех его современников — братьев по духу и судьбе, преследовал царизм. Могущество обожествленного деспотизма рождало заблуждение, что нет такой силы, которая бы могла ему противостоять. Но такая сила в действительности была. Ее имя — народ. Еще не пробил его час, и, может быть, долго будет он «безмолвствовать». Но не безмолвствует поэт — выразитель его чаяний и надежд. Он незримыми нитями связан с народом, и эта связь питает его животворящей силой.

В первой же строфе памятнику самовластия Пушкин противопоставляет свой памятник. «Александрийский столп» — величественный, но временный знак господства человека над себе подобными. Памятник Пушкина, который «вознесся выше... главою непокорной Александрийского столпа», — иной. Этим памятником была «непокорная», вольнолюбивая, мятежная, исполненная любвик человеку поэзия. «Памятник» Пушкина — подвиг поэта, запечатлевший всю красоту его личности. Но это и событие общественной жизни. Впервые с такой художественной силой была раскрыта освободительная миссия поэзии.

Во второй строфе, говоря (сознательно в традиционной форме) о бессмертии своего творчества, Пушкин подчеркивает его всемирность. Отсюда эти стихи: «И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит». Подлунный мир — это человечество. Пока будет существовать истинная поэзия, та поэзия, которая только и нужна людям и которую Пушкин защищал всей своей жизнью, — не умрет и будет жить поэзия Пушкина. Подводя итоги своей деятельности и своей борьбы за независимость, Пушкин как бы продолжал то, что еще начинал в юности, когда провозглашал:

• На лире скромной, благородной

• Земных богов я не хвалил

• И силе в гордости свободной

• Кадилом лести не кадил.

• Свободу лишь учася славить,

• Стихами жертвуя лишь ей,

• Я не рожден царей забавить

• Стыдливой музою моей.

Уже тогда, в юности, Пушкин догадывался, что сила смело высказываемых свободолюбивых идей определяется тем, что «неподкупный голос» его «был эхо русского народа».