2. Языковое представление материального и нематериального как компонентов художественного мира

2.1 Философские воззрения автора

Чтобы разобраться в том, что представляет собой платоновская система концептов, какова ее структура и как происходит структурирование ее компонентов в художественном мире анализируемой повести «Ювенильное море», необходимо обратиться к платоновской философии и приблизиться непосредственно к авторской личности.

Многие исследователи творчества А. Платонова, такие, как А. Киселев, Э. Бальбуров, Х. Гюнтер, полагают, что он является последователем философской мысли Н. Федорова, философа, родоначальника русского космизма. Основная идея учения Н. Федорова состоит в том, что человек должен преодолеть последнего врага – смерть, он также выдвинул парадоксальную мысль о том, что эта победа свершится при участии творческих усилий и труда объединившихся в братскую семью Человечества. Сторонники теории зависимости А. Платонова от Н. Федорова указывают на то, что платоновский природный мир носит в себе скуку и тоску именно потому, что он неизбежно двигается в сторону смерти, и только освобождение от нее будет спасительным для человечества. Идея всеобщего воскрешения Н. Федорова перекликается с платоновской мыслью о преображении мира и возведении его до статуса бессмертного бытия. Михаил Эпштейн в статье «Язык бытия у Андрея Платонова» критикует понимание платоновского бытия через призму федоровских рассуждений [Эпштейн 2006]. Он говорит о том, что победа над смертью означает как раз возвращение в ту самую жизнь, которая далека от идеальной. «Метафизическая надежда у самого Федорова лишается своей глубины, проецируясь в плоскость физического делания». Таким образом, Н. Федоров лишает мир вообще инобытия, которое бы не зависело от человеческой воли, следовательно, человек становится неотделим от земли, теряет «тайну и чувство запредельности», что противоречит платоновскому пониманию действительности.

М. Эпштейн связывает философскую мысль А. Платонова с философской мыслью Хайдеггера и его экзистенциальной онтологией бытия и Ничто. «Ничто выступает многообразно, но прежде всего как неотвратимый конец жизни, смерть, которая у Платонова ощутима даже там, где не идет речь о смерти, — в виде какой-то безнадежности и тоски, пронизывающей всю живую тварь, обреченную на умирание. Именно благодаря этому чувству конца проза А. Платонова и становится метафизической, в том смысле, в каком метафизика означает выход за пределы сущего и наличного, данного в своем физическом присутствии» [Эпштейн 2006: 151]. Человек и у А. Платонова и у Хайдеггера находится внутри бытия, а не за его пределами, поэтому он задает ему направление, а не пытается его переделать, созерцая его как единое целое. Он существует внутри этого мирового сущего, шагая одним путем с бытием.

Все персонажи А. Платонова носят в себе одно и то же чувство – липкое и тягучее чувство вселенской пустоты и незаполненности, в которую был вброшен человек, оставшись один на один со своим одиночеством. «Самые разные персонажи — от офицера фашистской армии до деревенского мальчика Баси, от кочевницы Джумаль из туркменской пустыни до немецкого инженера Бертрана Перри, от коровы до ученого — все живые и иногда даже неодушевленные (дерево, камень, песок...) у Платонова проникнуты каким-то общим чувством томительного дления жизни, идущей мимо и вокруг» [Эпштейн 2006: 160]. То же мы видим и у Хайдеггера: он пишет о «странной отчужденности сущего», которая является следствием погружения в Ничто. Платоновское Ничто проявляется как пустота и скука, происходящие из недр сущего, но оно (Ничто) не могло бы реализоваться перед человеком вне этой пустоты и скуки. Взглянув на мир А. Платонова, мы увидим, что он «беден, прорежен, в нем оставлено только то, чем крепится и обосновывается существование как таковое, в его тягучей безысходности и непонятной предназначенности» [Эпштейн 2006: 160]. Поэтому герои этого мира пребывают в постоянном поиске и рассуждении о будущем, они, лишенные смысла жизни, неустанно пытаются его приобрести.

Приближаясь к личности самого автора и ее проявлениям в анализируемой повести «Ювенильное море», нельзя не сказать об отражении в произведении автобиографического содержания. Известно, что в 17 лет юный А. Платонов уже печатается в периодических изданиях, используя в качестве псевдонимов множество различных имен. Одним из них был псевдоним Н. Вермо. В повести 1934 года уже зрелого А. Платонова мы знакомимся с главным героем, имя которого совпадает с юношеским псевдонимом автора – Николай Вермо. Идентичным является не только имя персонажа. В юности Андрей Платонов был страстно увлечен различного рода изобретениями, он активно применял их в сельскохозяйственной жизни, был увлечен разработками в точной механике. Энтузиазм того же рода мы видим и у героя повести: он выдумывает беспрестанно на благо процветания своей обновленной страны. Во времена своей молодости А. Платонов верил в силу технического прогресса и видел в нем ключ к процветанию человеческой жизни, что наглядно отразилось в его ранних рассказах.

Некоторые критики еще советского периода, такие, как Л. Коробков,

В. Чаликова, считают, что и «Ювенильное море» является воплощением такого рода убеждений автора и рассматривают повесть с позитивистской точки зрения. Подобное понимание является ошибочным и неуместным. Нужно четко осознавать, что зрелый А. Платонов подвергает иронии свои собственные и когда-то милые сердцу убеждения и стремления, бытовавшие больше десятка лет назад в его юном сознании. Этот факт является крайне важным для понимания каждой детали произведения, т.к. любой дословно вычитывающийся смысл нужно понимать наоборот, словно выворачивая его наизнанку. В виду такого образа повествования, основанного на иронии, нужно обязательно различать и отделять друг от друга действительность сюжетную и непосредственно авторскую действительность. Проследить «перевернутый» принцип понимания платоновской действительности представляется возможным и на языковом уровне с помощью анализа выявленных в повести концептов.