13. Основные средства художественной выразительности в кинематографе Антониони (на примере фильма «Фотоувеличение (Блоу-ап)»).

1) Микеланджело Антониони

Итальянский режиссер и сценарист. Родился 29 сентября 1912 г. в Ферраре"в мелкобуржуазной семье с пролетарскими корнями". Перед войной окончил Высшую школу экономики и коммерции в Болонье, но увлёкся журналистикой и кинокритикой, примкнул к прогрессивному журналу "Чинема", где в мрачные годы фашизма разрабатывались теоретические основы неореализма, посещал Экспериментальный киноцентр. В 1942 г. впервые выходит на съемочную площадку в качестве ассистента режиссера на фильме Марселя Карне "Вечерние посетители".Свой собственный путь в кино А. начинает как документалист: фильмы "Люди с реки По" (1947), "Служба чистки улиц" (1948), "Суеверие" (1949), "Семь тростей, один костюм" (1950) выражают его эстетическую приверженность неореализму — "реальность, правда и еще раз правда".

Свой первый полнометражный фильм "Хроника одной любви" А. снял в 1950 г., но ни эта картина, ни последовавшие затем "Побежденные" (1952), "Дама без камелий" (1953) не принесли ему успеха. "Подруги" (1955, пр.МКФ в Венеции), где, казалось бы, режиссер ни в чем не изменил себе, стали переломными в творческой судьбе А. Намеченный в ранних картинах абрис психологического кинематографа, суховато-аскетичного в отношении среды и скрупулезно-педантичного в отношении героя критики признали за индивидуальный, авторский стиль, за особый взгляд режиссера на мир буржуазной пресыщенности и скуки, который делает человека одиноким и неспособным к коллективистской жизни, которуюеще совсем недавно воспевал неореализм. Через два года А. показывает "Крик", который французская критика встречает восторженно и называет "шедевром". Но временем подлинного триумфа А. становятся 60-е: "Приключение" (1960, спец. пр. МКФ в Каннах), "Ночь" (1960, гл. пр. МКФ в Западном Берлине, 1961), "Затмение" (1961, спец. пр. МКФ в Каннах, 1962), "Красная пустыня" (1964, гл. пр. МКФ в Венеции) составили тетралогию и принесли режиссеру мировую славу. Отныне А. называют "поэтом отчуждения", "певцом некоммуникабельности". В самом деле, главные темы его творчества связаны с социально-психологическим исследованием таких болезней современного буржуазного общества, как эмоциональная усталость, духовное омертвление, тотальная разочарованность и, как следствие, одиночество и неспособность к деятельной жизни. Неореализм остался на другом полюсе, А. в своем кинематографе 60-х гг. ближе к экзистенциализму, столь модному в это время среди западной интеллигенции. "Человеческое сообщество — это пустыня, — констатирует А. — Красная — значит, опасная".

А. всегда был автором всех своих сценариев. Его первый сценарный опыт связан с картиной "Трагическая охота" (1947, реж. Дж. Де Сантис), он был в числе авторов "Белого шейха" (1950, реж. Ф. Феллини), писал для Блазетти, Рене Клемана и т.д.Новый успех А. ознаменовала картина "Фотоувеличение" ("Блоу-ап", 1967, Великобритания, гл. пр.КФ в Каннах), где за историей модного фотографа, который рвется из модерновой фотостудии в реальную жизнь, встает сущностный трос искусства: способно ли оно знать правду и поведать о ней. Камера видит явление, но она неспособна понять и постичь его.

В 70-е гг. Микеланджело Антониони пытаетсяв своих картинах ЗабрискиПойнт" (1970, США) о молодежном бунте против истеблишмента, в документальной картине "Китай" (1972), в "Профессии: репортер" (1975) приблизиться к постановке социально-политической проблематики, которая в регрессивном, гражданственно-активном кинематографе Италии формируется в особое направление, получившее название "политического". В "Профессии: репортер" едва ли не впервые в творчестве А. зазвучала тема невозможности для человека сохранять политический нейтралитет в мире, расколотом на добро и зло, когда вопрос поставлен предельной ясностью: или диктатура — или свобода. Герой А. решает даже изменить свое имя, чтобы освободиться от принципов журналистского нейтралитета и стать участником борьбы, которому небезразличны тревоги и мечты прогрессивных борцов. Но все его попытки оборачиваются фатальной обреченностью: человек, имя которого он взял, оказывается, был беспринципным торговцем оружием и спекулянтом. В 80-м А. снимает телевизионный фильм "Тайна Обер-вальда", где пытается адаптировать к кинематографу новые средства эстетического выражения, которые к этому времени привнесло появление и развитие видео. Он проходит стажировку на студии Ф. Ф. Копполы "Зоетроп", постигая "тайны компьютерных технологий". В следующей его картине "Идентификация женщины" (1982) замыкается творческий круг режиссера: вернувшись к темам 60-х, режиссер демонстрирует известную исчерпанность своих тем и сюжетов, усталость художника. В 1982 г. А. удостаивается пр. МКФ в Каннах за вклад в киноискусство. Тяжелая болезнь на долгие годы приковывает А. к инвалидному креслу. И только через 15 лет вместе с немецким режиссером ВимомВендерсом он снимет фильм "Там, за облаками" (1997) по собственным рассказам 60-х гг. из сборника "Тот кегельбан над Тибром", к сожалению, еще раз продемонстрировав свою принадлежность времени давно ушедшему. В 1997 г. Антониони был награжден "Оскаром" за свое творчество.

2)Микеланджело Антониони. Болезнь чувств ( Кино Италии. Неореализм) (в этой статье, он сам, собственно говоря, рассказывает о своих средсвах художественной выразительности)

Я — режиссер, который десять лет назад начал ставить полнометражные фильмы и который старался следовать определенной линии, сохранять определенную последовательность. Каковы были причины, размышления, руководствуясь которыми я начал работать в этом направлении? Исходил я из соображений двоякого рода. Первые были связаны с тем, что происходило вокруг нас в послевоенные годы, а также и позднее, в 1950 году, когда я начал свою карьеру; вторые же носили менее сложный, чисто технический характер и были непосредственно связаны с кинематографом. Что касается первых, то могу сказать, чтоитальянские фильмы, получившие название неореалистических, в тот период представляли собой единственное, самое неподдельное и самое значительное, а также и самое правильное проявление кинематографа. Это был период, когда все, что происходило вокруг нас, было необычно, когда жизнь обжигала; события и ситуации носили чрезвычайный характер, и поэтому отношения между индивидуумом и обществом, между индивидуумом и средой представляли, пожалуй, самый интересный предмет для исследования.

Когда же начал ставить фильмы я, то уже исходил из наблюдений другого рода. Я пришел в кино чуть позже, в самом начале 50-х годов, когда после первого расцветав кино уже начали проявляться признаки некоторой усталости. Мне показалось, что стало более важно уже не столько исследовать, как я говорил выше, отношения между героем и средой, а остановиться надушах героев; каковы не результаты изменений их психологии и их чувств, но каковы симптомы этих изменений, в каком направлении начинали проявляться те изменения, та эволюция, которые впоследствии произошли в психологии, в чувствах, а может быть, в морали этих людей. Вот так я начал с фильма «Хроника одной любви», в котором исследовал состояние духовной черствости и нищеты. Именно потому, что мне казалось, что отсутствие интересов, эта поглощенность исключительно самими собой без ясного представления о нравственности, без пружины, которая могла бы пробудить в них ощущение каких-то духовных ценностей, — вся эта внутренняя пустота, вероятно, представляла собой достаточно важную проблему для исследования. Французские критики весьма великодушно вздумали окрестить моё кино «внутренним неореализмом». Нотаков был путь, который мне в тех условиях казался наиболее правильным. Дальше я скажу также и о том, как и почему я пользовался некоторыми техническими приемами именно в связи с этим сделанным мною выводом. Другой причиной, приведшей меня на этот путь, было уже давно инстинктивно ощущаемое мною чувство нежелания пользоваться существовавшими обычными и условными техническими приемами и формами киноповествования. Эти пути я начал неосознанно ощущать еще во время работы над своими первыми документальными фильмами, особенно над лентой «Метельщики улиц», которую я уже снимал несколько по-другому, чем было привычно ранее. Что касается формы документального фильма, то я ощущал — и особенно после «Метельщиков улиц» — необходимость избегать некоторых схем, которые в то время сложились и были весьма действенны. Эти документальные ленты были безукоризненны также и с точки зрения формы; однако у меня эта упорядоченная последовательность эпизодов вызывала некоторое раздражение, я чувствовал необходимость несколько нарушить то, как обычно располагался материал в документальном фильме. Так я пришел к тому, что попытался осуществить совершенно свободный, поэтически свободный монтаж, стремясь достичь определенной силы выражения при помощи разорванных, изолированных кадров, сцен, которые, будучи никак не связаны друг с другом, просто давали бы опосредованное представление о том, что я хотел выразить, в чем суть данного документального фильма.

Когда я использовал такие технические приемы — очень продолжительные кадры, съемки с движения, панорамирование, — при которых камера непрерывно следовала за персонажами, то делал это, возможно, инстинктивно. В самом деле, я считал, что не следует покидать своих персонажей, когда исследование их драмы или по крайней мере тех элементов драмы, которые было интересно показать, самых острых драматических кульминаций, уже закончено и персонаж остается наедине с самим собой, переживая последствия тех сцен, или тех травм, или тех столь сильных психологических воздействий, которые, несомненно, определенным образом на него повлияли и психологически предопределили его поведение в дальнейшем. Мне казалось необходимым продолжать прослеживать поведение персонажей также и в эти могущие показаться второстепенными моменты, хотя вроде бы уже не было никакого резона смотреть, что у них за выражение лица, какие они делают жесты, как себя держат. Я же, наоборот, считаю, что именно в те минуты, когда персонажи принадлежат самим. Мне представляется возможность воспроизвести на экране те непосредственные реакции, которые, возможно, иным путем мне не удалось бы вызвать. Я хочу сказать, что именно тогда мне удалось избавиться, освободиться от многого, что составляло предмет моего беспокойства также в отношении формы. Я говорю «формы» не в том смысле, что я во что бы то ни стало хотел достичь каких-то ыособых изобразительных результатов. Я заботился о том, чтобы посредством особого внимания к изобразительному ряду придать силу воздействия изображению.

Я начинал обдумывать все свои сюжеты задолго до их осуществления. Например, сюжет фильма «Хроника одной любви» раньше назывался «Дом на море», я написал его, когда еще работал в «Скалере», то есть до того как поехал во Францию к Карне в 1942 году. А фильм по нему я поставил в 1950 году. Сюжет фильма «Крик» я написал еще до того как поставил «Подруги», потом я дал ему отлежаться и поставил по нему фильм только много времени спустя. Сюжет «Ночи» я написал до «Приключения», однако он вызывал у меня некоторые сомнения. Вернулся я к нему несколько лет спустя. Такую работу по «обнажению» я, по-моему, проделывал всегда, стремясь к этому на протяжении всего своего творчества. Из фильма в фильм я все больше устранял разные технические ухищрения, всевозможные технические изыски. Без них, думаю, мне не удалосьбы достичь большей простоты. Я даже могу позволить себе делать — и делаю — «грамматические ошибки». Я совершаю их намеренно, таким образом я добиваюсь большей силы воздействия. Это, например, неортодоксальное использование «плана» и «контрплана», некоторые ошибки при склейке движений. Благодаря этому я избавился от многих забот и всего лишнего в технике съемок, избавился от того, что могло бы служить логическими связями в повествовании, переходами от эпизода к эпизоду, когда каждый предыдущий эпизод служит трамплином для последующего; я стремился к этому именно потому, что мне казалось — и в этом я твердо убежден и теперь, — что современный кинематограф должен быть связан прежде всего с правдой, а не с логикой. Правда нашей повседневной жизни не механическая, не условная или искусственная, как в большинстве тех историй, что сочиняют для кино и показывают на экране. Ритм нашей жизни не равномерен — он то ускоряется, то замедляется, то неторопливо спокоен, то, наоборот, необычно бурен. Моменты застоя сменяются моментами, когда время мчится с невероятной быстротой, и все это, как я думаю, должно ощущаться в структуре киноповествования — именно для того, чтобы сохранить верность принципу правды. Благодаря этим паузам, благодаря этим попыткам передать определенную внутреннюю, духовную, а также нравственную реальность родится то, что сегодня все чаще называет себя современным кино. То есть кино, которое уделяет внимание не столько происходящим внешним фактам и событиям, сколько тому, что побуждает нас поступать именно так, а не каким-то иным образом. Ибо это главное: наши действия, поступки, слова лишь следствие некой личной позиции по отношению к событиям окружающего мира. Вот почему мне кажетсяочень важным делать кино также литературное, также изобразительное.

Необходимо, чтобы кино обратилось к этой внутренней форме, к абсолютно свободным способам художественного выражения, стало таким же свободным, как литература, как живопись, которая доходит до абстракций.