2. «Домострой» как основа семейного воспитания
Слово «домострой» является словообразовательной калькой греческого слова «ойкономиа». В византийской традиции это слово имело сакральный смысл. Исследователи объясняют этот феномен тем, что в Византии в отличие от Запада снятие противоречий двух форм общественного сознания, а именно высшего богословско-мировоззренческого его уровня и практического, связанного с повседневной жизнью, происходило в форме сакрализации представлений, отражающих развитие социума, его структур повседневности. Поэтому там шло не разъединение двух уровней сознания, характеризующих средневековую дихотомию «мир небесный» и «мир земной», а их сближение, что повлияло на формирование структур повседневности. Поэтому рассуждая о храме и рынке, как об образах телесного и духовного, «верха» и «низа», необходимо помнить об этом. Думается, и в качестве модели здесь можно выбрать торговый город Новгород, что жесткого противопоставления этих структур не было. В Новгороде наибольшая концентрация церквей как раз на торговой стороне. Место торга просто покрыто ими. Объясняется это не только некими духовными причинами, но и мирскими. Каменную церковь в большинстве местностей мог построить лишь князь, и порой на огромный территории находилась только одна церковь. Новгородцы же были очень состоятельны, хотя свои богатства они порой наживали не самыми праведными путями (где торгом, а где и кистенем...). В то время, когда многие люди попадали в церковь (да и то не всегда) только трижды в жизни (крестясь, венчаясь и умирая), новгородцы могли посещать свою «уличную» церковь еженедельно. Но церкви в Новгороде служили не только для покаяния, в их мощных подклетах торговые люди хранили товары, так даже в пространстве одной церкви встречался храм и рынок.
«Ойкономия», согласно утвердившемся в русской мысли конца XV века дефиниция философии Иоанна Дамаскина, является разделом философии. Дамаскин, разделив философию на теоретическую и практическую, к практической (др. рус. деятелное) отнес этику (др. русск. обычаиное), экономику (др.рус. домостроителное) и политику (др. рус. градное), связав их учением о добродетелях: «Деятелное же от добродетелихь бываеть. Обычаи бо украшаеть и, како подобаеть жительствовати, учить и, аще убо единому человеку узаконоположит се, глаголет се обычаиное, аще ли всему дому, глаголет се домостроительное, аще ли градовомь и странам, глаголет се градовное». Таким образом «домостроительное», занимая среднее положение между этикой и политикой, по сути является философией человеческой жизни, занятой поиском духовных оснований повседневности. Все повседневные акты, включая и физиологические, при этом ритуализируются, поскольку точное следование ритуалам (а это мог быть не только пост, но даже соколиная охота), приближает человека к основной цели его существования – духовно-телесному преображению и возвращению в «утерянный рай».
С точки зрения средневековой морали для мирянина супружество является вещью предпочтительной и даже обязательной, если этому не препятствуют чрезвычайные обстоятельства. В этом средневековье вполне следует античной традиции. «Домострой» Ксенофонта, «Государство» Платона, «Политика» и «Никомахова этика» Аристотеля, полны размышлений о супружестве в самом широком контексте.
В «Домострое» рассматривается достаточно подробно вопрос о браке, о взаимоотношении полов, который в средневековье был сложным. Ведь различие полов воспринималось как то, что будучи связано с разделением мира на духовный и чувственный, роднит человека с животными, а потому является основным препятствием на пути обожения человека. Кроме того, именно женщина, первой вкусившая от древа познания добра и зла, и затем передавшая плод Адаму, рассматривалась как медиатор первого зла, поэтому сборники изречений полны слов о «злых женах» и «бабах богомерзких» (занимающихся колдовством и ворожбой). Но ведь и женщина — творение Божье, созданная в помощь Адаму. В ряде источников Ева даже сравнивается с душой, «оформляющей» тело Первочеловека. Без Евы «естество» Адама недостаточно, она то, без чего он не становится человеком. Она и душа дома: «И чад своих поучает, как и слуг... не беспокоится о доме своем ее муж». Эта модель отношений домочадцев характерна не только для русского «Домостроя», но и предшествовавших ему аналогичных памятников, и в частности в «Домострое» Ксенофонта. Ксенофонт, «описывал определенную модель взаимообмена между супругами: муж в качестве высшей инстанции должен по преимуществу руководить, наставлять, обучать, направлять супругу в ее деятельности хозяйки дома, а жена должна спрашивать о том, чего не знает, и отчитываться в том, что смогла сделать». И не случайно «женский мир» в древнерусской культуре локализуется преимущественно в «домовом» пространстве, мужчине этот мир чужд (вспомните Илью Муромца, сиднем сидевшего на печи, он находился в женском мире, и это калечило его, делало невообразимо слабым, и лишь покинув печь и пространство дома он приобрел силу богатырскую). Типично «мужское» житье описывает «Повесть временных лет», рассказывая о жизни князя Святослава Игоревича: «В лето 6472. Князю Святославу възра-стъшю и възмужавшю, нача вой совкупляти многи и храбры, и легько ходя, аки пардусъ, войны многи творяше. Ходя возъ по собе не возяше, ни котьла, ни мясъ варя, но потонку изрезавъ конину ли, зверину ли или говядину на углех испекъ ядяше, ни шатра имяше, но подъкладъ постмлаше и седло в головахъ; тако же и прочий вой его вси бяху»7.
Это образ идеального воина, вся жизнь которого проходит вне предеов женского, домашнего пространства. Дом воина и пахаря – поле, а женщины – дом (хотя письменные источники часто рассказывают о крестьянках, вынужденных работать в поле и пахать наравне с мужчинами). Этот стереотип закрепляется с принятием христианства. Но в языческие времена княгиня обладала многими правами князя, могла иметь свою дружину. Летописные сказания о княгине Ольге (первой русской святой) повествуют о ее походах. Мстя за мужа и утверждая свои права на владение,- княгиня карала врагов огнем и мечом. Впрочем, Ольгу-христианку описывают уже иными красками, она - любящая, кроткая и разумная мать. Мудрость Ольги особенно подчеркивается летописцем. Образ Ольги двоится, христианский идеальный образ «кроткой жены» в нем встречается с образом деятельной и не слишком сентиментальной правительницы8.
Подобное «наложение» двух образов характерно для древнерусской культуры, что подтверждается и правовыми источниками, в которых встречаются и вопросы раздела имущества между супругами («Устав князя Владимира») и соблюдения долговых обязательств, поскольку женщины часто выступали в роли безжалостных ростовщиц. Правовое положение женщин было достаточно устойчивым, поскольку уже в XI-XIII веках они имели право на владение и распоряжение имуществом, к которому позже добавилось и право владения и распоряжения недвижимостью (землей).
Законы оберегали женщин от физического насилия (впрочем, встречаются статьи, предусматривающие наказания и женщин за издевательство над мужьями). Среди русских святых немало женщин, которые прославились не только своей святой жизнью, но и активным социальным служением. И все же в древнерусской книжности встречается немало произведений, рисующих образ «злой жены», злоба и глупость которой служат медиатором злых сил. Это объясняется не только реалиями повседневной жизни, но и дохристианскими представлениями. Способность женщин к продолжению рода, а значит и связь их с древними могучими хтоническими силами, вызывала в народном сознании образы чародеек, колдуний, ведьм (и по сей день женщину злую и не очень приятную в обращении порой называют ведьмой, в то время как подобного мужчину никто не назовет «ведьмак»). Отсюда гиперболизация женской сексуальности, которая часто присутствует в фольклоре и в дидактической литературе, где активное сексуальное поведение рассматривается как признак языческого «габитуса», а также настороженное отношение к женщине как олицетворению плодородия, что также связано с национальной архаикой.
Исследователи русских обрядов и ритуалов подтверждают тот факт, что рождение ребенка воспринималось как приход из иного мира (мира не-живых), и роженица выступала при этом в качестве ворот в иной мир, поэтому не только она считалась «нечистой» - «жена аще родить детя, не ясти с нею», но и помещение, где происходили роды. И не случайно именно во взглядах тех духовников, которые были еще не совсем свободны от языческих представлений («Вопрошание Кирика»), наиболее отчетливо прослеживается негативное отношение к женщине. Вопрос о роли христианской доктрины в формировании образа женщины достаточно сложен, ведь христианство задавало достаточно жесткие правила, и «хорош» был тот, кто их соблюдал. Но кажется маловероятным чтобы положение женщины в дохристианской Руси было лучше, образ варяжской по происхождению княгини Ольги скорее исключение (ведь она была правительницей страны).
Наиболее характерным памятником образования и воспитания Московской Руси для нас является «Домострой». Перекликаясь с некоторыми европейскими дидактическими наставлениями, «Домострой» гораздо жестче проводит идею повиновения (младших старшим, граждан государству), воспитания в постоянном «страхе Божьем», суровой, если не жестокой дисциплины («воспитывать во всяком наказании», «наказание от отца к сыну», «како чтити дети отцов своих»). К традиционным христианским запретам «не укради», «не прелюбодействуй» прибавлялись еще – «не насмехайся». Особое значение придавалось воспитанию таких добродетелей, как мужество, настойчивость, трудолюбие, бережливость. Исключительное место отводилось патриотическому воспитанию. В «Домострое», как и в более ранних письменных памятниках – «Пчела» (XIV–XV вв.), «Послание Геннадия» (1550), содержатся также многочисленные наставления общего характера («Копающий яму под ближним своим упадет в нее», «Всем угождать – зло», «Уча учи поступкам, а не словам»). Во второй половине XVII в. значительное распространение (все еще в рукописных списках) получило также «Гражданство обычаев детских», творческий перевод произведения о нравственном воспитании Эразма Роттердамского, сделанный, вероятно, Епифанием Славинецким. В сборнике «Благолепных обычаев детских» в 164 вопросах-ответах изложены правила поведения дома, в гостях и школе.
Летописные свидетельства не упоминают ничего о выдающихся деяниях жен её сына и внука, историки даже путаются в их именах, настолько незначительна была роль этих женщин. Христианство же на Руси, как это убедительно доказывают отечественные и зарубежные исследования последних десятилетий, поднимало статус женщины и защищало ее не только её нравственное, но и физическое здоровье.
Вслед за божественными наставлениями «Домострой» гласил: «…любите отца своего и мать свою и слушайтесь их, и повинуйтесь им божески во всем, и старость их чтите, и немощь их…»6. Такое отношение объяснялось превосходством родителей, давших ребенку жизнь, чем тот никогда не мог им ответить.
Почтение к родителям, составлявшее основу семейных отношений, нередко нарушалось. Дети чувствовали себя рабами с деспотичными родителями и переносили такое же отношение на своих сверстников из прислуги, с младенчества усваивая грубость, невежество и жестокость. Став старше, начинали пререкаться с родителями, и даже насмехаться над ними. Побывавший на Руси иностранец Яков Рейтенфельс так сообщал о воспитании и об отношениях в русских семьях: «…дети подрастают у них на полной свободе и распущенности… к школьным занятиям дети приступают поздно, так что нередко познают жену раньше, чем грамоту… Отцов они уважают весьма мало, матерей – едва ли уважают вообще»7. Чтобы защитить себя от вольностей младшего поколения, старшие неукоснительно требовали соблюдения древних традиций уважения к возрасту и старшинству. Этого добивались самыми различными способами. Недаром один из советов «Домостроя» рекомендовал хозяину дома в случае непослушания «пересчитать ребра» своим «чадам и домочадцам».
В семейном воспитании, в отличие от появившегося позже школьного, дававшего прежде всего знания, делалась установка на воспитание души: «Следует оберегать душевную чистоту при отсутствии телесных страстей, имея походку кроткую, голос тихий, слово благочинно, пишу и питье не острые; при старших – молчание, перед мудрейшими – послушание, знатным – повиновение, к равным себе и младшим – искреннюю любовь; нечестивых, плотских, любострастных людей избегать, поменьше говорить да побольше смекать, не дерзить словами, не засиживаться в беседах, не бесчинствовать смехом, стыдливостью украшаться, с распутными бабами не якшаться, опустив очи долу, душу возносить горе, избегать прекословия, не стремиться к высокому сану и ничего не желать, кроме чести от всех»8. Эти слова из поучения почитаемого на Руси Василия Кесарийского9 были взяты автором «Домостроя» в основу воспитания и взаимоотношений родителей с детьми, так как, по мысли его составителя, нравственное начало непременно проявляется в поведении и образе жизни.
Одна из глав «Домостроя», написанная в виде Послания и словно подводящая итог всему сказанному, предназначалась сыну Сильвестра Анфиму. Нравственные принципы Послания были близки к нравоучительным идеям произведений XI–XII вв.: «Повинуйся … отцу духовному и любому священнику во всяком духовном наставлении»; «…нищих, и маломощных, и бедных, и страдающих, и странников приглашай в дом свой и, как можешь, накорми, напои и согрей, и милостыню давай от праведных своих трудов, ибо и в дому, и на рынке, и в пути очищаются тем все грехи»; «…не осуждай никого ни в чем», «…чего сам не любишь, того и другому не делай, и сохраняй чистоту телесную пуще всего…», «…от хмельного питья, Господа ради, откажись, ибо пьянство – болезнь, и все дурные поступки порождаются им»9. Эти строки невольно сопоставляются с «Поучением своим детям»
Владимира Мономаха: с XI до XVI в. мало что изменилось в воспитательных взглядах.
Какие же средства воспитания применялись в средневековой русской семье? Из всех средств первое место занимало наказание, как рекомендовал «Домострой»: «…пройдись по ребрам его, пока он растет»; «…не жалей, младенца поря: если прутом посечешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти. Если дочь у тебя – и на нее направь свою строгость». На телесных наказаниях была построена вся средневековая педагогика, ставившая своей целью уничтожить в ребенке не только своеволие и упрямство, но и самостоятельность мышления и действия. С ранних лет человек чувствовал себя несвободным, преследуемым и принуждаемым. Была широко распространена идея неотвратимости наказания за любой проступок или осуждаемый недостаток. Старший обладал властью и обязывался в воспитании использовать розги, хомут, плетку, жезл, палку и т. п. До конца XVII в. допускалось даже убийство собственного ребенка, посягнувшего на жизнь и достоинство родителей, поскольку его жизнь не рассматривалась равноценной жизни взрослого человека. Особенно тяжелым оказывалось положение внебрачных детей, которых никто не защищал: ни государство, ни закон, ни общество.
Слово «наказать» в те времена имело не только негативное значение как мера физического воздействия за проступок. До XIV в. «наказати» означало также поучать, воспитывать. Действительно, помимо телесных наказаний в воспитательном арсенале родителей были также поучения и наставления, постоянные запреты и строгость, например, не рекомендовалось с ребенком играть, смеяться и даже улыбаться ему. Призыв избегать веселья и смеха во время игр с детьми отражал средневековые представления о смехе как греховном действии, порочащем душу человеческую. Все направлялось на то, чтобы держать детей в «страхе Божьем», «целомудрии и в чистоте телесной»10.
Огромную роль в воспитании играл тогда и личный родительский пример. Недаром Сильвестр, наставляя сына, постоянно ссылался на то, как сам он поступал: не грешил против церкви, помогал обездоленным, кормил голодных, освобождал людей из рабства, обучал грамоте и ремеслу11.
Одна из родительских функций – подготовка детей к взрослой жизни – заключалась в постоянном привлечении их к работе по дому. В соответствии с возрастом и потребностями семьи их учили «рукоделию», т. е. умению все делать своими руками. Рукоделом на Руси нередко называли ремесленника. По «Домострою» рекомендовалось отцу заниматься воспитанием и обучением сыновей, матери – дочерей. В семьях проявляли большую заинтересованность в сыновьях – работниках, продолжателях рода, хранителях семейного богатства. Мальчиков из знатных боярских семей в соответствии с родовыми привилегиями готовили к государевой службе. Но и с помощью дочери можно было решить семейные проблемы, удачно выдав ее замуж. Для этого следовало воспитывать дочь сообразно требованиям общества, сохранив ее целомудрие и девственность, собрав приличное приданое к свадебному торжеству: «Так дочь растет, страху Божьему и знаниям учится, а приданое ей все прибывает»12. Если же родители не могли выдать дочь замуж, то постригали ее в монастырь, чтобы освободить семью от лишнего рта13.
Царские дети жили в окружении многочисленного штата мамок и нянек. В первый год жизни ребенку для воспитания выделялась женщина дворянского происхождения, жена дворцового служителя. С пятилетнего возраста к царевичу приставляли боярина – главного воспитателя и учителя, которому в помощники давали окольничего или думного человека. Из боярских детей выбирали слуг и стольников, ровесников царевича. Из Посольских подьячих подбирали учителя, который обучал своего воспитанника разным языкам: латинскому, греческому, немецкому и другим. Читать он учился, как все дети, по букварю, изучал Часослов, Псалтырь и апостольские деяния. С семи лет его учили письму, с девяти – церковному пению. Так воспитывался будущий царь Алексей Михайлович, окруженный игрушками, книгами, музыкальными инструментами и военным оружием. По обычаю, до 15‑летнего возраста царевича никто, кроме бояр, ближних людей и приставленных к нему слуг видеть не мог. В 15 лет его «объявляли народу» и тогда он открыто выходил вместе с отцом в церковь, участвовал в потехах, в Москву из разных уголков страны приезжали подданные, чтобы посмотреть на него.
Царевны любого возраста, как и маленькие царевичи, были укрыты от посторонних глаз. Они редко выходили из своих покоев, общаясь только с прислуживавшими им женщинами и девушками знатных боярских родов, ни один представитель мужского пола, кроме самого царя, не мог их видеть. Да и он редко заглядывал к ним и никогда не садился с ними за обеденный стол. Из царского дворца царевны выходили только в церковь или выезжали с царицей в монастыри. Когда они шли по улице, с обеих сторон от них несли суконные полотна. В храм в их присутствии допускались только бояре и ближние люди, но и при этом царевны стояли в специально завешенном тафтою притворе. Во время выездов их везли в закрытых колымагах или каптанах10. Так членов царской семьи оберегали от сглаза.
Относительной свободой пользовались царские дочери только в детстве, но повзрослев, готовились к однообразной и одинокой жизни во дворце или в монастыре. Выйти замуж они не могли, так как для них не было на Руси равнозначной пары, а брак с иноземцем считался невозможным в силу различия религий. Царевны пребывали в постоянных молитвах, вслед за царицей прося у Господа защиты царскому дому, помощи царю в его государственной заботе, здоровья всем членам царской семьи.