Этот случай, как и ряд последующих, когда окружающие явно высказывали недоброжелательство к ветеринарии, служили могучим стимулом для дальнейшего укрепления во мне чувства «ветеринарного патриотизма». К тому же с каждым курсом росла моя привязанность и к своему институту, и к городу Юрьеву.

На втором курсе я слушал прекрасные лекции по эмбриологии молодого профессора С. Е. Пучковского, читавшего настолько четко, ясно, образно и доступно, что про него шла молва, будто бы «его и лошади понимают»! Он был кумиром студентов. Он подкупил меня широким общебиологическим кругозором и глубиной излагаемых проблем. Манера держаться на кафедре была у него чрезвычайно своеобразная: во время чтения лекции он сидел на стуле, закидывая одну ногу на другую, и беспрерывно курил. Ни лишнего жеста, ни театральной позы, ни патетического возгласа, ни торжественного пафоса у него не было. Наоборот, он держал себя исключительно просто и скромно. Мы гордились этим профессором и широко популяризировали имя Пучковского в студенческой среде...

Физиологию нам читал профессор Яков Кузьмич Неготин. Не знаю, как это могло произойти, но у студентов он не пользовался никаким авторитетом, все его заочно именовали Яшкой и по очереди ходили слушать его лекции. Читал он их неважно, хотя знал отдельные разделы физиологии превосходно и отличался конструкторскими способностями, умея совершенствовать различные приборы для экспериментирования. В это время уже гремело имя И. П. Павлова, проповедовались новые воззрения на физиологию пищеварения, популяризировались опыты по мнимому кормлению, накапливался интереснейший материал по условным рефлексам. Неготин, конечно, был в курсе всех этих новинок, однако, будучи посредственным педагогом, заинтересовать своей специальностью студенческую молодежь не сумел.

Биографическая справка:

Неготин Яков Кузьмич

Неготин Яков Кузьмич - физиолог. Родился в 1864 г. Образование получил в дерптском (ныне, юрьевском) ветеринарном институте, в котором состоит профессором физиологии. Труды Неготина: ""Исследование об удобоприменимости анестезирующих сред у домашних животных"" (Дерпт, 1891); ""Альбом Имматрикулированных в Дерптском, ныне Юрьевском Ветеринарном Институте"" (совместно с профессором И. Вальдманом; Юрьев, 1898), ""О методе графической регистрации пульса и об аритмии его у собак"" (ib., 1908), ""Электромагнитный респирационный прибор для малых животных"" (ib., 1909), ""Графико- акустическая и графико-световая сигнализация сердечной деятельности у лягушки"" (ib., 1910), ""Новый метод обнажения сердечной мышцы у лягушки"" (ib., 1912), ""Световые и звуковые сигнализации, как методы наглядного преподавания в физиологии""; ""Газы крови в опыте Goltz'a"" (доклад XIII съезду Русских Естествоиспытателей и Врачей в Тифлисе, 1913).

...Наступил незаметно 1902 год, заканчивался 4-й семестр моей учебы. Перейдя на 3-й курс, я уехал на лето снова в Финляндию, в Мустамяки, на дачу к Куликовым. Там же, в Мустамяках, снимала маленькую дачу мама, которая провела это лето в окружении своих детей. Папа находился в Харбине, причем от него в течение нескольких месяцев по неизвестным причинам мы не получали ни писем, ни денег.

В связи с материальными затруднениями мы на семейном совете решили, что мама с младшими детьми переедет в Юрьев, жизнь в котором была неизмеримо дешевле Петербургской. Я покину своего «сожителя» С. Н. Иванова и переселюсь к маме; для того чтобы помочь ей, я стану стипендиатом (стипендиат — студент, которому Главное ветеринарное управление платило стипендию, за это он обязан был отработать два года там, куда его пошлют после окончания учебы) и буду получать ежемесячно 30 рублей, а Маруся останется на службе в Петербурге, чтобы тоже помогать семье. Так и сделали.

На 3-м курсе я увлекся общей патологией, которую нам преподавал суровый профессор Вальдман. Его лекции отличались удивительно четким планом, материал он строго систематизировал, и мне это очень нравилось, так как меня всегда привлекала всякого рода систематизация.

Познакомился я на лекциях Вальдмана и с гельминтологией. При чтении курса патологической анатомии он всегда писал на доске длинный перечень паразитических червей, могущих поразить каждый орган того или иного животного. Конечно, гельминтологии в современном понимании в лекциях Вальдмана не было ни в малейшей дозе, но он на конкретном перечне видов демонстрировал студентам многообразие форм паразитических червей.

В это время произошло событие, очень важное для развития ветеринарного дела в России и всколыхнувшее всю ветеринарную молодежь. В январе 1903 года в Петербурге собрался I Всероссийский ветеринарный съезд.

Видно было, что люди явились на съезд с далеких, быть может, окраин «не для бесед и ликований», а с твердо определенными целями высказать то, что наболело у каждого, с, желанием указать на те недочеты в ветеринарном деле, которые им приходилось испытывать в жизни, с надеждой, что и эти указания, и те новые пути, какие они наметят, приведут к желанной цели, помогут поставить ветеринарное дело России на надлежащую высоту. В особенности это сказывалось на тех заседаниях, где разбирались вопросы общественно-бытовые, вопросы о научной подготовке ветеринаров, об их образовании, о том социальном положении, невозможной материальной обстановке, при которых приходится ветеринарному врачу работать. Тут лились страстные речи, без всякого стеснения высказывалась горькая, обидная, быть может, но живая, жизненная правда. Ораторы не стеснялись и живо, образно обрисовывали свое положение как ветеринаров, указывая тут же на те причины, без устранения которых немыслимо изменение настоящего хода вещей, немыслим и самый прогресс ветеринарного дела вообще в России».

Я с особым интересом и волнением слушал выступавших, и чем тяжелее картину рисовали они, тем сильнее хотелось мне отдать этому делу все силы, всю энергию. Меня поразило выступление ветеринарного врача В. Бенькевича, который напоминал о необходимости созыва губернских и областных съездов ветеринарных врачей в Сибири и среднеазиатских владениях.

Бенькевич говорил: «Служба здесь тяжелая вообще. На одного врача приходятся участки, измеряемые не сотнями, а многими десятками тысяч верст, пути сообщения часто заставляют желать очень многого; нередко приходится проезжать по степям, тайге или горам сотни и тысячи верст верхом, ночуя иногда под открытым небом, жить приходится по разным глухим углам, деревням, в степи без общества, получая лишь изредка почту и не пользуясь элементарными удобствами жизни. При огромных расстояниях сплошь и рядом случается так, что целыми годами не видишь ни одного собрата по оружию.

А каково положение коллег, приезжающих прямо из России и абсолютно не знающих местных условий? Молодой человек попадает в глухой угол, он принужден терять массу времени на изучение местных особенностей, об уверенности в работе не может быть и речи, посоветоваться не с кем, на поддержку соседнего товарища рассчитывать трудно — далеко, и вот мучится человек непродуктивно, и теряет самое дело от этого немало.

Местных уроженцев благодаря отсутствию ветеринарного института в Сибири пока мало, и потому очень многим приходится испытывать вышеописанное непривлекательное положение.

Силы и здоровье быстро уходят, на старость же можно ждать маленькую пенсию. В особенности незавидно положение врачей, живущих в глухих пунктах...

Нет ничего удивительного, что люди, живущие в столь неприглядных условиях, нередко отрезанные от сношения

с цивилизованным миром, отрезанные от общения с товарищами, могут быстро терять энергию, делаться апатичными манекенами, исполняющими известные формальности. Нет ничего удивительного, что при подобных условиях люди могут быстро «выдыхаться» и отрицательно относиться к своему делу.

Только частые съезды и совещания, дающие возможность этим работникам обмениваться мыслями с товарищами, заставляющие интересоваться вопросами науки и жизни, могут поднимать ослабевающую энергию и держать людей в курсе дела, втягивать в жизнь корпорации и ее интересы...».

Врезалось в память выступление П. П. Ефимова, говорившего о проблемах городской ветеринарной службы. В своем выступлении Ефимов сказал: «...Кому не известно, что деятельность наша вообще связана с возможностью на каждом шагу пасть жертвой своего долга. Неправда ли, кто больше нас вращается в сфере таких ужасных болезней, как сап, сибирская язва, бешенство и т. п.!

Из этого ясно, что в большинстве случаев жизнь каждого из нас, строго говоря, висит на волоске. Теперь примите во внимание судьбу человека, отдающего работе все свои силы и впереди не видящего ничего, кроме разбитого здоровья, а также и семьи, остающейся без всяких средств к существованию. Грустный факт, с которым следует считаться! Какими же мерами можно хоть сколько- нибудь обеспечить старость, а также семью на случай преждевременной смерти от заражения и т. п. Единственной мерой, по моему мнению, должна быть пенсия, хотя бы небольшая, и страхование городским управлением жизни каждого из ветеринаров. ...Осенью 1902 года у меня зародилась мысль создать практическое руководство по миологии (раздел анатомии, учение о мышцах) для помощи студентам 1-го курса при диссекционных * (*

Так именовались практические занятия по препаровке органов животных при изучении

анатомии.) занятиях. На своем опыте я убедился, как трудно препарировать и изучать мускулатуру животных, пользуясь лишь огромным томом «Зоотомии» Франка. Для осуществления моей идеи необходимо было найти иллюстратора. В конечном итоге я сговорился со своим товарищем по курсу М. М. Симоновым о реализации такого издания. Я написал текст, а он дал иллюстрации, позаимствованные из хороших первоисточников. И осенью 1903 года все студенты 1-го курса держали в руках книгу Скрябина и Симонова: «Мускулатура собаки и лошади. Атлас с пояснительным текстом для диссекционных занятий. Юрьев. 1903 год». Это было мое первое печатное произведение. Несмотря на то что оно, естественно, грешило рядом дефектов, студенты Юрьевского института вплоть до 1915 года пользовались нашим пособием — до тех пор, пока последний экземпляр не пришел в полную ветхость.